думай, догоняй

      — Люблю… — выдыхает Миша ему в губы, медленно делая первый толчок.       У Юры сладко щемит сердце. Он улыбается широко, счастливо, сильнее обнимает Мишу обеими руками за шею, прижимается грудью к груди ближе, теснее — хотя, казалось, куда уж больше?       — Люблю… — шепчет в ответ.       Миша на секунду замирает, даже будто перестаёт дышать, а потом тихо, почти по-детски смеётся и целует, сплетаясь сразу языками, подстраиваясь под неторопливый ритм толчков. Юра стонет, скользит руками ниже, на спину, царапает влажную кожу, раззадоривая сильнее. В комнате темно, и ночник не горит, но оба не закрывают глаза — смотрят в танцующую бездну напротив, им свет и не нужен — знают друг друга до последнего шрама, до родинки, до узора любимой радужки.       Юра дышит громко, сбивчиво, то и дело жадно глотая воздух: мишина вечная манера в буквальном смысле вытрахивать из него душу каждый раз. Миша на это довольно скалится, то ускоряясь, то наоборот, почти замирая совсем, прислушиваясь к ощущениям и ответной юриной реакции. В отместку тот вплетает пальцы в его отросшие волосы, оттягивает слегка — Миша едва сдерживает совсем непристойные для опера звуки, наконец поддаваясь; переносит вес на одну руку, второй начиная легко надрачивать Юре. Целоваться уже не получается — оба слишком близки к оргазму — так что они просто дышат друг другу в губы, стараются вплавиться телами друг в друга, стать настолько одним целым, насколько это возможно. На периферии сознания бултыхается мысль, что они уже. Давным-давно уже одно целое.       С самого первого дня, первого касания рук в приветственном жесте: «Миша Шибанов, будем знакомы. Брагин Юра, будем»; с первого объятия после едва не начавшейся драки; с первого искреннего «спасибо, Юр»; с первого беззлобного «дурак ты, Миш»; с первого вечера, когда втихую сбежали ночью из казармы, рискуя, казалось, всем на свете; с первого поцелуя — такого же, как сейчас, просто губы-к-губам, без намёка на страсть, только искренний порыв и юношеская неопытность; с первого быстрого, до смешного нелепого, но такого же чувственного, как сейчас, секса; с первого…       — Люблю… — Юра прикусывает Мише губу, кончая, утягивая его за собой.       Они лежат молча, тяжёлый Миша давит своим весом Юре на грудь, но пошевелиться оба не смеют. На стене тихо идут часы, отсчитывая их бесчисленные секунды, проведённые вместе.       — Люблю… — хрипло, вполголоса говорит Миша.       У Юры сладко щемит сердце.