Пятна

      Эдвард Кенуэй нервно крутил в пальцах мобильный телефон, поглядывая на количество неотвеченных вызовов на экране.       Хэйтем не брал трубку. Специально, наверное, зараза такая, чтобы его позлить, шляется где-то. Либо предчувствовал, что будут разборки, и теперь старался довести отца до изнеможения ожиданием, чтобы меньше попало.       «Где эта сраная Креветка?» — зло думал он, косо поглядывая на маленькую дверцу шкафа. Тайничок открывался нажатием руки и берег в прохладе элитные спиртные напитки. Эдварду страшно хотелось провести по дверце ладонью, откупорить бутылку и с наслаждением глотнуть отдающий древесиной и костром виски или пряный ром, но он пока держался. Если выпить сейчас, то он станет добрее, ленивее и паршивый Хэйтем легко избежит наказания и, довольный, усвистает дальше его позорить.       «Убью гада», — подумал Эдвард и все-таки достал из ящика письменного стола коробку, где хранил на мягкой, бархатистой ткани подарочный набор из двух роксов* с гравировкой. Обычно он готовил один, но иногда к нему присоединялся кто-то из коллег или… Или Хэйтем.       Но уж кто-кто, а мелкий засранец сегодня обойдется без виски. И, похоже, вообще ближайшие пару месяцев. Набаловался…       Эдвард открыл коробку, полюбовался дорогими бокалами и раздраженно захлопнул ее.       Нет, нельзя напиваться. Двести грамм — и все, у Хэйтема уже амнистия. А он должен быть наказан за свои грешки. А давать индульгенцию накосячившему сыну он не собирался.       Чтобы избежать соблазна, Эдвард вышел из кабинета и запер дверь на ключ, после чего направился вниз — лучше всего изловить поганца еще на входе, не давать ему шанса разуться и прийти в себя. Сразу прижать к стенке и предъявить за всю дурь в молодой башке.       Эдвард уселся на софу в гостиной, зачем-то поправил галстук, взял пульт от телевизора и стал коситься в сторону входной двери.       Придурок малолетний…       — Креветка, с каждым часом опоздания ты только ухудшаешь ситуацию, — рыкнул Эдвард куда-то в стену. Со стороны можно было подумать, что он разговаривает с выключенным ящиком.       — Девятый час уже…       Эдвард еще час просидел так, согнувшись, как будто переживал в коридоре больницы за родственника, лежащего на операционном столе. Он завис в одной позе, подпирая рукой подбородок и согнувшись. Время будто остановилось. В голове Эдварда только метались мысли: «Придет — не придет… Убью засранца… Это ж надо такое натворить…»       Но потом и это ушло, осталась лишь бездумная, тупая пустота. Эдвард потирал пряди светлых волос, испытывая усталость. Даже злость на Хэйтема как-то прошла.       Эдвард поднялся с софы и только сейчас понял, что даже не переоделся. С момента, когда ему позвонил учитель, он уже не мог сосредоточиться ни на чем, кроме злости на сына, который, казалось, растерял совесть и собственноручно смыл границы дозволенного, решив, что может делать, что хочет.       Работа ушла на второй план — Эдвард бегал туда-сюда по кабинету, еле дождался времени, когда паршивец должен будет уже прийти домой, нарявкал на секретаршу, свалил на подчиненных свои дела и яростной фурией вылетел из офиса.       Он прыгнул в машину и рявкнул водителю:       — Трогай! Быстрее, лишь бы успеть!       — Что случилось, шеф? — Меланхоличный, огромный Томас неловко потянулся.       — Сын накосячил, хочу застать его дома и как следует вкатить, — прорычал Эдвард, пристегивая ремень. Они отъехали от офиса. Эдвард полпути ерзал, нервно глядел в окно и гневно фыркал.       — Ну что у вас там? — добродушно спросил Том. Эдвард молчал-молчал, а потом его прорвало. Он чувствовал себя обиженным ребенком, который жалуется доброму дядюшке на то, что мамка дала по жопе, но его несло.       — И вообще он полный засранец, — Эдвард отчаянно жестикулировал. — Что я делаю не так? Вроде не так уж много ему позволяю… Да и он нормальный был… А потом понесло…       — Ему шестнадцать, будьте снисходительнее, — усмехнулся Том. — У меня младший тоже чудит…       — У вас есть сын? — Эдвард дернулся. Его водитель никогда не рассказывал о своей семье.       — Ну, почти, — Томас хрипло рассмеялся. — Брат. Чарли. Шило в заднице то еще. Стараюсь его музыкой отвлечь, но он порой тоже творит… За голову хватаешься. Ничего, пройдет. Перерастет. И ваш тоже.       Эдвард задумался над его словами и замолчал. Ну, Чарли-то, может, и перерастет. А вот Хэйтем… Да и сам-то он, как ни крути, остался раздолбаем. Не хватало еще, чтобы и Хэйтем так и куролесил. Хэйтем ведь все, что у него осталось.       Эдвард на какое-то время погрустнел, а потом вспомнил все, что услышал от учителя, и ярость вновь заполнила его разум. Вдобавок, чем ближе они подъезжали к дому, тем подробнее он представлял, как будет разбираться с офигевшим паршивцем. Он вылетел из машины, буркнув что-то Тому напоследок. Тот понимающе кивнул и уехал. Рассерженный Эдвард влетел в особняк с ревом, как Чудовище из мультика. Он даже не снял пальто, которое развевалось за ним, как веселый Роджер.       — ХЭЙТЕМ! — заорал он, едва прошел в холл.       — Мя-я-я… — рысь лениво махнула хвостом, но не подошла. Так и лежала, свесив огромные лапищи с софы. А паршивца мелкого всегда встречает и трется, во какая…       Эдвард взлетел наверх по широким ступеням, пробежался по всем помещениям, где сын любил обитать, но везде было пусто. На всякий случай он спустился вниз и проверил стойку для обуви — ага, домашние тапки на месте. Значит, точно еще не пришел.       И Эдвард остался ждать. Ярость в нем то слегка утихала, то подымалась вновь — будто корабль качало в шторм.       Сейчас шторм кончился — скорее всего, временно — и Эдвард только что осознал, что вообще-то он не ужинал, не кормил кошку, и, черт возьми, даже не разделся.       — Не придешь ты сегодня, Креветка, понятно, — он вздохнул. — Ну ничего, завтра тебе вкачу…       Сил злиться у него не осталось, и он отправился в душ, зацепив с собой бокал рома. Расслабиться же никогда не помешает…       — Отключу ему интернет, заблокирую карточки, ключи от машины отниму… И будет дома сидеть, как идиот… — пробурчал Эдвард, лежа в пене с закрытыми глазами и слыша, как рысь пришлепала по кафелю и открыла дверь лапой. Мокрое тело отозвалось холодом.       — Марси, глупая кошка, кыш.       Эдвард выдавил травяной шампунь, вымыл голову и бородку, потер бока мочалкой, будто стараясь смыть этот день. Если только вообще возможно избавиться от того, что он услышал по телефону.       Накупавшись он, посвежевший и совсем спокойный, надел вязаные носки, налил еще рома и уже собрался поиграть сам с собой в бильярд или пойти клеить модель корабля, как вдруг входная дверь внизу хлопнула.       Эдвард встрепенулся. Нервозность, смешанная с яростью, тут же ударила в голову, будто никуда и не уходила. Он быстро вышел к лестнице, а вот спустился уже нарочито медленно.       Его сын Хэйтем стоял на пороге, весь мокрый от дождя и медленно снимал кеды.       — Креветка!       Ага, вздернул голову, сощурил серо-голубые глаза. Длинные черные волосы соскользнули со спины вперед — хвост весь мокрый, хоть выжимай. Хэйтем двигался как-то рвано, как подвисающий робот, но был спокоен, будто не знал, что сейчас прилетит.       — Мне тут твой препод звонил, — начал Эдвард. Он плавно сел на софу, давая понять, что дальше не пропустит.       — Соскучился по тебе, видимо. Может, на ночь его пригласишь?       Эдвард решил отбросить прелюдии и вскочил, чуть не пролив ром:       — Хэйтем, ты совсем охренел, скажи мне, а?       Тот закатил глаза и быстро прошел вверх по лестнице, бросив через плечо:       — Оставь меня в покое. Ты в молодости похлеще чудил, вон, Ютуб до сих пор помнит твой уход со службы.       Эдвард задохнулся от возмущения. Да как он смеет его упрекать! Есть-то — паршивец маленький! Ветерану** ВМС он предъявляет!       Пока он боролся с желанием швырнуть в Хэйтема табуретом, тот уже быстро поднялся по ступеням.       — Мне было не шестнадцать лет! Мы были взрослыми мужиками, понятно тебе?!       Хэйтем презрительно фыркнул:       — Тогда это еще хуже — в таком возрасте пора мозги иметь. По сравнению с вами я ничего такого не сделал.       И исчез в комнате.       Эдвард замер на месте, прогоняя воспоминания. Правда, прогонять было особо и нечего — он тогда был настолько пьяный, что все слилось в дикую мешанину. Вот он лежит на палубе, голый, на нем сидит сослуживец и вливает ему в горло виски или ром, поставив бутылку перпендикулярно. Вот прыгает в бассейн к каким-то женщинам прямо с подносом коктейлей… А вот уже пинает стол, который трещит и разваливается, чувствует боль на плече, что-то орет, без конца орет…       — Хватит, кретины! — рявкает Эдвард, но сослуживцы со смехом матерятся и обещают вот-вот разжать руки, держа его над водой.       — Ты ж умеешь плавать…       — Меня винты перемлеют… перелеют… — язык заплетается, выговорить «перемелют» не получается. Ему страшно — реально ведь уронят, алкаши. Голубые глаза в ужасе смотрели на бирюзовую воду. Ржание в ответ.       Все мутное, будто он только что вынырнул после прыжка. Смазанное. Мельтешение голых тел, смех, чужие прикосновения, разрушенный в щепки гарнитур, горы разбитой посуды… А в конце — горящая палуба и тихий, слегка удивленный мат.       У Эдварда до сих пор не хватало духу посмотреть от начала до конца репортаж шатающейся камеры.       С той ночи Эдвард обзавелся новой татуировкой, а фразы «Ну что, девочки, приступим» и «Охренеть, Эд, ты че, корабль спалил нахер?!» стали мемными.       — Если ты будешь продолжать в том же духе, то тоже на Ютубе окажешься, — проорал Эдвард в пустой коридор и стал подниматься по лестнице. — Ну, Креветка…       Нет, история с кораблем вот вообще не аргумент. Засранца надо наказать, а не спускать ему все под эгидой «Я тоже был оболтусом».       В комнату он вошел без стука.       Хэйтем сидел на подоконнике, открыв окно, и курил.       — Что с тобой творится, а? — Эдвард поплотнее закутался в изумрудный халат. — Чего ты бунтуешь? У тебя есть все, все, что хочешь, а ты херню творишь.       Хэйтем молча осклабился.       — Ты вообще берега попутал? Какого черта твой учитель докладывает мне, что ты в коридорах куришь, на уроках с парнем целуешься… Прямо при всех…       Хэйтем молча выпустил дым, приоткрыв губы, и тут же снова затянулся. Эдвард почему-то залип на то, как серебристый дым растворяется на фоне дождливого неба и уселся на диван Хэйтема, поставив рокс с ромом рядом. Сын медленно вздохнул и отвернулся. Эдвард вздрогнул, заметив у него темное пятно — Хэйтем пришел в свитере поверх рубашки, а теперь остался только в ней. Взгляд ниже — стесаны костяшки пальцев.       — Ты что, еще и дерешься?!       Молчание. Ясно, точно подрался.       — Креветка, не молчи. В конце концов, ты дома тоже косячишь — кто виски ворует? Почему мне надо алкоголь в собственном доме прятать? — с каждой фразой, которая сопровождалась молчанием Хэйтема, Эдвард все сильнее начинал злиться. Даже усталость как-то уходила. — Игры я кому говорил на компьютер в гостиной не качать? Ты мне своим вирусом все данные нахер стер! А с самолетом кто баловался? А дверь в мастерскую кто не закрыл, зараза такая я? Мне кошка половину корабликов пожрала!       Хэйтем дернул плечами.       — Ну что ты молчишь? Тебе похер что ли?       Тишина. Взгляд даже какой-то остекленевший.       — Ты что, наркотиками балуешься, а? Какого черта ты все время такой спокойный?       — Да ничем я не балуюсь, — вздохнул Хэйтем.       — Что с тобой происходит?       — Ничего.       — Хэйтем, не зли меня.       — А то что?!       А, окрысился. Начал выходить из себя.       — Я тебе уже интернет отключал — отключал. Карточки блокировал? Блокировал. Могу еще маленький сейф забрать… А ты все равно творишь херню! Что мне с тобой делать?       — Перестать вести себя со мной, как с малолеткой, — спокойно обрубил Хэйтем. — Я не ребенок. Мне уже шестнадцать. Справляюсь с гормонами, как могу.       — Не зли меня!       — Ой, ну давай, выпори меня еще, как тогда, когда мне десять было! — едко сказал он, встал с подоконника, вынул из штанов ремень и бросил отцу на колени.       Ярость ударила в голову так, как никогда не бил алкоголь. Эдвард метнулся вперед, схватил Хэйтема за шкирку и потянул на себя. Худое тело упало ему на колени. От толчка ром пролился на диван, оставив темное пятно на синей грубоватой ткани. Руки Эдварда рывком задрали светло-голубую рубашку, потянули вниз штаны вместе с бельем.       Свист и первая пара хлестких ударов.       — Нравится тебе, зараза такая?       В ответ — какое-то невнятное ворчание. Еще несколько ощутимых ударов, и Хэйтем вдруг медленно попытался уползти.       — Куда!       Эдвард взял его за бока и потянул на себя, уронив ремень.       — Будешь еще творить херню, а?! — он шлепнул его рукой, нарочно стараясь не смотреть на обнаженный худой зад. Хэйтем сначала вздрагивал при ударах, но потом притих. Эдвард стиснул зубы и продолжил наносить четкие, хлесткие удары. Рука у него, однако, быстро устала, да и злость опять начала проходить, но он все равно продолжал шлепать: если Хэйтему не больно, то пусть хотя бы станет стыдно. Тот лежал на удивление спокойно, только руки рефлекторно подтягивали к себе клетчатое покрывало. Пальцы мяли грубоватую, колючую ткань.       Очередной хлесткий, четкий удар по слегка покрасневшей заднице и вдруг — стон в ответ. Эдвард замер и потянулся вперед — что, неужели плачет? Нет, вроде… А чего притих тогда?       Эдвард как-то неуверенно шлепнул Хэйтема еще раз. Тот застонал в ответ уже громче.       Эдвард только сейчас почувствовал, что в бедро ему упирается что-то жесткое и раскаленное.       Твою мать.       — Тебе это что, нравится?       Он шлепнул его снова, несильно.       — Нравится, спрашиваю?       Хэйтем неловко заерзал.       — У тебя стоит. Хэйт, какого хрена?       Эдвард снова шлепнул его, но уже совсем слабо, в порядке эксперимента.       — Мнх-х…       Кенуэй-старший ощутил, будто член, упиравшийся в него, стал еще тверже.       — Ты совсем офигел?       Хэйтем повернулся, виновато посмотрел ему в глаза и уронил голову.       — Я тебя наказываю, а ты балдеешь?!       Он слегка ударил Хэйтема еще пару раз, еле касаясь рукой, а потом вдруг, плохо понимая, что творит, ввел ему сразу два пальца.       — А так тебе нравится?!       Эдвард двинул рукой взад-вперед. Пальцы скользили внутри довольно легко. Хэйтем откликнулся шумными выдохами.       — Ты что такой готовый-то, а?       — Для своего парня… Мы хотели… на днях…       Пальцы вонзились в него глубже, вынуждая глухо застонать.       Эдвард положил свободную руку ему на талию, а правой продолжал двигать. Слишком скользко, но так даже лучше. Кенуэй-старший закусил губу, чувствуя, как горячая плоть слегка пульсирует. Хэйтем тихо выдохнул. Взгляд Эдварда уперся в худую спину, левая рука рефлекторно погладила талию.       Невозможно приятно трогать его там рукой.       Эдвард почувствовал, что уплывает — он медленно покачивался, ощущая прилив крови к своему члену, и ритмично работал рукой, стараясь действовать плавно. Хэйтем в очередной раз застонал.       — Тебе нравится? — снова спросил Эдвард, но уже без возмущения, а с интересом.       — Ты можешь… в общем… наверное… да…       Эдвард поработал рукой еще немного, а потом медленно вынул пальцы.       — Вставай.       Хэйтем медленно сполз с него, оправил рубашку. Посмотрел как-то растерянно и немного устало. Эдвард, полностью отключившись от осознания того, что и с кем делает, провел пальцами по его члену, просунув руку под край рубашки. Его глаза, слегка замутненные желанием, с интересом смотрели на лицо сына. Хэйтем морщился, сдерживая шипение, старался не кусать губы. Серо-голубые глаза смотрели в пол.       Эдвард стиснул пальцы чуть сильнее, проводя рукой вверх-вниз. Хэйтем не выдержал и издал тихий стон. Правая рука стала осторожно заползать под рубашку. Подушечки пальцев наткнулись на шершавый край бумажного скотча, осторожно, едва касаясь, переползли чуть выше и нащупали мягкую, гладкую поверхность, похожую на какую-то пленку.       — Креветка, что это? — спросил Эдвард, глядя сыну в глаза. Хэйтем поджал губы то ли от того, что ему был неприятен вопрос, то ли потому, что отец продолжал стимулировать его член рукой. Эдвард хотел продолжить допрос, но он отвлек его, положив руки на плечи и подавшись ближе.       — Ты засранец…       Эдвард осторожно сполз на пол, встал на колено и, поглаживая узкие бедра, обхватил губами член. Хэйтем издал глубокий, низкий стон. Эдвард закрыл глаза и стал подаваться взад-вперед, вынуждая сына инстинктивно вздрагивать. Его пальцы с плеч переползли выше, вцепились в золотистые волосы.       — Усы щекочут… — прохрипел Хэйтем. Эдварда это только больше возбудило. Одной рукой он обвил талию Хэйтема, привлекая его к себе, а другой стал пытаться расстегнуть ширинку. Пальцы не слушались, кисть выкручивалась от волнения так, будто онемела. Эдварду быстро надоело, и он просто пару раз сжал себя, после чего стал двигаться быстрее, слегка покачиваясь. Стоны Хэйтема только дразнили его. Он пару раз вынимал член изо рта, чтобы провести по нему языком или бережно поцеловать головку. Пальцы сына от судорог пару раз больно рванули его за волосы. Он последний раз скользнул по гладкому стволу ртом и поднялся:       — Хватит, а то ты сейчас кончишь.       Хэйтем разочарованно мявкнул. Он еще тяжело дышал, взгляд был какой-то немного безумный. Эдвард слегка надавил ему рукой на плечи, намекая, чего хочет. Хэйтем быстро сел на пол. Тонкие пальцы сначала погладили бугорок через ткань, а потом уверенно вцепились в ремень и медленно расстегнули его. Хэйтем на секунду подался вперед, касаясь губами кожи под пупком, а потом резко потянул вниз дорогое белье из мягкой ткани. Тяжелая рука отца легла на затылок, щупая еще мокрые волосы:       — Нахватался, Креветка, а…       Хэйтем опять не ответил, жадно насаживаясь ртом на член. Пальцы Эдварда прошлись по его коже, коснулись шеи у основания хвоста. Он запрокинул голову и глухо застонал. Хэйтем явно старался действовать медленнее, аккуратнее, но иногда срывался, и тогда Эдварду приходилось слегка придерживать его за подбородок, намекая, что надо действовать иначе. Хэйтем постепенно уловил нужный темп и подстроился, движения стали мягкими, плавными. Будто он нервничал или раздражался, а теперь успокоился, обрел уверенность. Эдвард хрипло выдохнул, чувствуя, как он осторожно вынул член изо рта и стал просто проводить языком по вспухшим венам, уздечке и выемке на головке. Внизу живота сильно тянуло. Эдвард вздрагивал от коротких касаний губ вдоль ствола и чуть не взвыл, когда сын оттянул губами тонкую кожу. Ему хотелось, чтобы Хэйтем опять взял в рот полностью, настолько, насколько получится, но он только провел языком от основания до головки и слегка потер ствол.       Эдвард открыл глаза, бережно коснулся пальцами его скулы, намекая и прося. Хэйтем на секунду встретился с ним взглядом, оторвался, облизнув губы, а потом стал пытаться осторожно взять на всю длину. Получилось у него плохо, но этого хватило, чтобы Эдвард начал мелко дрожать. Испугавшись, что сейчас кончит, он осторожно толкнул сына в плечо, вынуждая отстраниться.       Они осторожно опустились на пол. Руки легли по обе стороны от узкого тела Хэйтема. На секунду Эдвард отвлекся, придерживая ствол, а потом легко проскользнул внутрь. Он стал толкаться, держа Хэйтема за руки и уткнувшись ему в грудь. Прохладные пальцы то и дело впивались в запястья Эдварда, а стоны отдавались вибрацией, которую он чувствовал, прижав ухо к раскаленному торсу. Хэйтем уже не сдерживался, выдавал в голос.       Эдвард почувствовал, как он закинул ему ноги на талию, и в тот момент ему показалось, что он вот-вот сойдет с ума от одуряющей смеси прикосновений по своему телу.       Его ни от кого и никогда так не крыло.       Локти начали болеть от стояния на полу. Живот натерло жестким бумажным скотчем. Эдвард на секунду отвлекся, срывая повязку под задранной рубашкой. Хэйтем вскрикнул от боли и сжал кулаки. Эдвард почувствовал, как касается кожей чего-то горячего, липкого и влажного, но не обратил на это внимания.       — Давай-ка встанем, — прошептал он и слез. — Иди на диван.       Хэйтем подчинился и лег, стянув рубашку и бросив ее на пол. Эдвард еще сидел на полу, изучая бледную, костлявую спину и узкий шрам между лопатками. Ему показалось, что больше ничего и не надо — достаточно продолжать смотреть, и он кончит и так, сам. Может быть, даже без рук.       Хэйтем поерзал на диване, на секунду скорчился, и это отрезвило Эдварда, заставило подняться с пола, медленно сбросить халат. Он опять провел руками по его бокам, прощупывая ребра, щекоча кожу. Татуировки перекатывались туда-сюда по его плечам, когда он проводил руками по телу Хэйтема.       В этот раз даже не понадобилось придерживать член.       Эдвард снова скользнул внутрь, заставив Хэйтема стонать. Он чувствовал себя пьяным, таким же пьяным, как тогда, на палубе, в день празднования ухода со службы.       Он мягко толкался, продолжая спокойно ласкать шею и плечи Хэйтема. Тот отвечал ему глухими, рваными хрипами, будто потерял голос. Эдвард заводился от них, поддавал бедрами активнее. Руки скользнули под живот, вынуждая Хэйтема приподнять зад. Пальцы снова стиснулись на влажном члене. Хэйтем шумно выдохнул.       Движения — словно под музыку.       Больше нет ничего — только гладкая бледная спина со шрамом, покрытые татуировками руки и грудь, тянущее ощущение внизу живота, приятная теснота, жаркая влага на пальцах… И запах. Металлический запах.       Эдварду даже хотелось, чтобы было чуть туже. Пальцы правой руки погладили тонкую полосу между лопатками.       Как ослепляет и заводит эта белизна кожи.       Эдвард вдруг шлепнул Хэйтема, как тогда, когда все началось. Притихший было, он опять выдал смесь хрипа и стона. Эдвард втянул ноздрями воздух — запах мокрых волос, собственного шампуня и смазки уносил его.       Подушечки снова потерли шрам, нажимая. Левая рука стала двигать по члену чуть быстрее. Толчки бедер — более рваные, судорожные. Хэйтем то замолкал, то снова хрипло рыкал, иногда срывался в высокий, но короткий стон.       Дрожь прошла по телу. Эдвард с предвкушением ждал хорошо знакомых судорог, ждал, когда глаза сами закатятся от парализующего оргазма.       Хэйтем кончил первым. Он выгнулся, захрипел, издал тихий, протяжный скулеж. Эдвард прикрыл пальцами головку, чтобы почувствовать, когда он изольется. Толкнулся еще пару раз, потер.       Металлический запах усилился.       Горячей жидкости, кажется, слишком много. Эдвард размазал ее по животу Хэйтема, заставляя его снова выгнуться. Наконец он опять дернулся, что-то проурчал, уткнувшись в одеяло. Кожа покрылась мурашками. Эдвард, тяжело дыша, снова двинулся взад-вперед. Горячая, густая жидкость залила ему руку, просочилась между пальцев.       Эдвард вытер руку об диван, мельком заметив, что с головки Хэйтема на обивку сорвалось насколько капель. Оргазм ударил в голову внезапно, пронзил тело, заставил застонать, чувствуя, как сперма выходит толчками. Он изможденно отстранился от Хэйтема, едва не упал рядом, не обращая внимания, что часть жидкости оставила на многострадальном диване светлые пятна.       Правая рука Эдварда поднялась, поправляя светлые волосы, потерла лицо.       На губах вдруг остался хорошо знакомый привкус.       Эдвард в ужасе отнял руку. Пальцы и ладонь были измазаны кровью.       — Хэйтем!       Он посмотрел на сына. Тот скорчился на диване, прижимая руку к животу. Эдвард поспешно отнял ее и увидел кровоточащий шов.