Меж стонов я шепчу о том, как ненавижу тебя

      Тарталья – это ненависть.       Жаркая, выжигающая изнутри и не дающая свободно дышать в этом огне. Дилюк ненавидит Тарталью каждой своей частью, хочет сложить руки на тонкую шею и сжать пальцы посильнее, чтобы избавить человечество от существования этого монстра из самой Бездны. Тарталью хочется избить до потери сознания, а потом избавиться, чтобы хоть немного искупить его грех за присоединение к Фатуи.       Вот только на самом деле происходит всё совершенно не так.       – Хей, мистер Рагнвиндр, я же просил не отвлекаться, – смеётся Тарталья, упираясь холодными ладонями в напряженный пресс.       Дилюк скалится и рычит в направлении Тартальи, он дёргает руками над головой, но те не поддаются, будучи накрепко привязанными к изголовью кровати. Тарталья умеет вязать узлы и без труда находит замену верёвкам – отвратительные навыки. Дилюк хочет скинуть его, прижать лицом к полу и показать, что бывает, когда ночью пробираешься к кому-то в дом и бесцеремонно сковываешь по рукам. Он вскидывает бёдра и получает в ответ оханье и усилившееся давление на живот, потому что Тарталье нужна опора, чтобы не завалиться вперёд.       – Я рад, что ты подключился к делу, – сбивчиво бормочет Тарталья и приподнимается с члена, чтобы мгновенно опуститься с громким шлепком.       Дилюк хрипит и сжимает кулаки, желая скинуть Тарталью с себя, чтобы тот не чувствовал себя хозяином положения. Он не видит в темноте, но знает о существовании довольной ухмылки на тонких губах, потрескавшихся от частого прикусывания. Тарталья слишком самоуверен, вечно лезет в битву, и тем самым бесит Дилюка из раза в раз всё больше – только их битвы никогда не происходят с применением оружия.       В комнате темно, даже легкий свет из окна не спасает, совсем немного очерчивая контуры сильного тела. Дилюк не видит ни лица – чему вообще-то рад, – ни полосок шрамов на чужой груди, ни серебряных украшений на теле Тартальи: несколько серёжек в ушах и пирсинг на головке члена.       – Ну же, скажи что-нибудь, а то ведёшь себя как дикий зверь, – шепчет Тарталья между вздохов и крутит бёдрами, полностью осев на член.       Дилюк не хочет с ним разговаривать – он хочет вцепиться зубами в шею и сжимать, пока не почувствует кровь. К Тарталье невозможно чувствовать что-то кроме ненависти и раздражения, настолько тот невыносим начиная от своих мёртвых глаз и заканчивая принадлежностью к Фатуи.       Дилюк тянется к тонкой нити, которая связывает его с Глазом Бога, и с огромным удовольствием понимает, что тот всё также находится под подушкой. Тарталья либо идиот и даже не сообразил убрать его подальше, либо не сделал это специально. Дилюк на все двести процентов уверен, что ответом является именно второй вариант.       Тарталья медленно поднимается, царапая ногтями по прессу и замирая, а потом резко опускается, довольно охая. Ритм его Дилюка тоже бесит – раздражает своей медлительностью, хотя всем ясно, что хочется быстро и жёстко.       Особенно Дилюку, потому что хотя бы так он может выплеснуть часть своей ненависти к Тарталье. А тому ведь нравится, специально раздражает и провоцирует.       Тарталья – это стоны в темноте, когда хочется заткнуть болтливый рот.       – Ну же, мне нравится твой голос, – мурлычет Тарталья, замирая на месте и ритмично сжимаясь несколько раз. – Ты разве не хочешь меня порадовать?       Дилюк рычит и дёргает руками, зажигая на кончиках пальцах искры. Они тут же прыгают на ткань и пожирают нити.       – Совсем сдурел? – неискренне возмущается Тарталья подаваясь вперёд и взмахивая рукой. Где-то на полу через одежду вспыхивает его Глаз Бога.       Дилюк чувствует, как на запястья плещется вода и тушит весь нелепый пожар, который даже не успел коснуться кожи. Но его вполне достаточно, чтобы ослабить мягкую ленту.       Он дёргает руками, и ткань чего бы то ни было натужно трещит и рвётся, оставаясь на изголовье кровати. Тарталья на нём дёргается, сильнее упирается в пресс, словно пытается не дать сесть, и недовольно шипит.       – Как же ты меня бесишь, – рычит Дилюк, жёстко сжимая узкую талию и не давая Тарталье сдвинуться ни на сантиметр. – Какого дьявола ты вообще заявился на винодельню?       – Я соскучился, – совершенно нехарактерно хихикает Тарталья и сжимает распущенные волосы в кулаках. – Да и разве вы, господин Рагнвиндр, не изголодались по плотским утехам?       Дилюк кожей ощущает наглую усмешку и кокетливо прищуренные синие глаза и валит Тарталью спиной на кровать, бесцеремонно переворачивая на живот. Обычно он говорит без этого флирта и пошлости, более… нейтрально, не то чтобы они много разговаривали в каких-то других обстоятельствах.       Дилюк просто помнит те старые времена, когда ещё не знал всей отвратительной правды.       Он стискивает одной рукой запястья Тартальи, грубо прижимая к спине и опускает руку на пол, надеясь вслепую найти шарф или ремень. Дилюк прижимается грудью к мокрой спине, но совершенно не задумывается об этом. Тарталья, паршивец, всегда скидывает одежду небрежной кучей на ковёр, а потом демонстративно натягивает мятые штаны и пиджак. Дилюк несколько раз хотел их сжечь к чёрту, но останавливала мысль о том, что никто не должен заметить раздетого Предвестника, который ошивается рядом с винодельней.       Под руку попадается кожаный ремень, и Дилюк кое-как вытягивает его из штанов. Он предупреждающе сжимает запястья, когда Тарталья начинает барахтаться, и закусывает плотную кожу. Дилюк жёстко складывает предплечье к предплечью, совершенно не думая о том, что Тарталья под ним болезненно сопит и мычит, уткнувшись носом в смятую простынь, и обматывает руки ремнём, затягивая.       Тарталья – это удовольствие в обнимку с болью.       – Ну, этого хотел? – требует Дилюк, запуская руку в медные волосы.       – Я или ты? – насмехается Тарталья, изворачивая голову в сторону.       Дилюку хочется выкинуть его вон, но он не может. Слишком взбешён и возбужден, чтобы так поступить с виновником всего этого.       Дилюк сжимает руку в волосах и тянет на себя Тарталью, заставляя оторвать грудь и голову от кровати. Тот кряхтит и дёргается, чем причиняет себе лишь новую порцию боли.       Волосы у Тартальи пахнут приятной горечью, мягкие и густые, немного отросшие с последней встречи, а по цвету они напоминают осеннюю листву. В ночи этого не видно, но Дилюку в подкорку мозга въелся образ Тартальи в свете солнца, когда лучи играют по лицу, а на глаза падает чёлка.       Но больше всего эти волосы подходят для того, чтобы сжимать их в кулаке и фиксировать голову. Тарталья тогда становится покорнее, не извивается ужом, пытаясь скинуть, и тихо шипит от боли.       Тарталья – это рыжие волосы, которых хочется касаться хотя бы иногда.       – Не я здесь наслаждаюсь болью, – рычит на ухо Дилюк, когда поднимает Тарталью к себе вплотную.       – Ошибаешься, тебе нравится причинять мне боль, – хрипит Тарталья, переставляя ноги на кровати.       Дилюк толкает его от себя, вслушиваясь в сдавленное «уф» при ударе. Он вновь стискивает в кулаке пряди, вжимая Тарталью головой в матрас, и второй рукой дёргает на себя влажные бёдра.       Тарталья как специально притирается к члену и сильнее прогибается в спине.       Чёртов мазохист.       Раз ему хочется нарываться, то кто такой Дилюк, чтобы оставить его без наказания за это. Он пристраивает головку ко входу и резко толкается на всю длину, дёрнув назад за волосы. Тарталья стонет и резко сжимается, на секунду задрожав. Ему нравится, он получает то, что хочет, а Дилюк не может ему этого не давать, из-за чего бесится больше.       Белый свет Тартальи разгорается в сердце, пульсирует в такт бешеным ударам и расползается по сосудам. Дилюк толкается ещё жёстче и бьёт раскрытой ладонью по ягодице, после сжимая её до синяков. Тарталья, как и ожидалось, подвывает от боли, а свет в нём расползается быстрее и подсвечивает щёку со свежим порезом.       Тарталья – это соулмейт, которого хочется никогда не встречать.       Дилюк помнит, как было в их первую встречу: резкая вспышка и удивленные синие глаза в обрамлении белого света. Это было так давно, так случайно, и где-то на улице Фонтейна ранним утром. И тогда Дилюк ещё не знал, что судьба связала его с членом Фатуи, который и вовсе поднялся до одиннадцатого Предвестника.       Тогда ещё он мог сказать, что симпатизирует Тарталье, хочет держать за руку и обнимать в постели ночью.       Сейчас же Дилюк с уверенностью заявляет, что Тарталью любить невозможно, можно только трахать и проклинать связь, которая не даёт разойтись.       Дилюк отпускает волосы, и Тарталья роняет голову, упираясь лбом в кровать. Он постанывает в такт толчкам и пытается подаваться бёдрами, и за это получает новый удар теперь уже по другой ягодице. Дилюк с наслаждением наблюдает за тем, как на спине дёргаются связанные руки, и скалится от нового болезненного воя.       Какая удача, что окна закрыты, а в здании никого нет, чтобы услышать этот звонкий голос.       Тарталья поворачивает голову в сторону и быстро-быстро дышит, прикрывая глаза. Дилюк видит его черты из-за светящихся линий и хочет их погасить. Тарталья бесит, он не хочет видеть его лицо, которое искажается от боли и удовольствия – равнозначные понятия с точки зрения этого мазохиста.       Дилюк усмехается и опускает руку, обхватывая член Тартальи кулаком. Свет, конечно же, усиливается и теперь ползёт пятнами по коже. Дилюк порыкивает и нажимает пальцем на металлический шарик на головке члена. Он ощущается немного странно, чуждо, мало кто вообще соглашается на столь экстравагантный пирсинг, но Тарталья в принципе не из скромных. А ещё пирсинг кажется приятно-необычным.       Тарталья захлёбывается стонами и воем, что-то пытается сказать, но ему не хватает дыхания. Он то насаживается на член, то подаётся в руку и мечется-мечется-мечется, не зная, что ему надо. Дилюк отпускает руку и пальцем водит по шарику пирсинга, из-за чего Тарталью и вовсе начинает трясти и выламывать на кровати. Он знает, как довести своего соулмейта до исступления.       Дилюк отлично выучил все слабые места Тартальи, а тот ещё и специально добавил новые год назад.       Свет покрывает всё тело и вспыхивает в разы ярче в тот момент, когда Тарталья кончает и заливает спермой простынь и палец на головке, воя во всю глотку. Дилюк прикрывает глаза, чтобы не ослепнуть и продолжает водить по шарику. Металл под подушечкой ощущается весьма приятно, а уж то, как Тарталья продолжает рвать глотку во время оргазма, подначивает усилить давление.       Дилюк замечает собственный золотой свет у сердца и хмурится.       Тарталья – это возбуждение, которое невозможно контролировать.       Дилюк переворачивает его на спину, когда белый свет начинает потихоньку затухать, и наклоняется вперёд. Он сжимает кулак на опадающем члене, пальцами трогая две бусины пирсинга, стягивает в кулаке волосы, заставляя откинуть голову, и целует Тарталью, пока тот ничего не соображает.       Пирсинг у него и во рту, у самого кончика языка два металлических шарика, и Дилюк знает о них. Он редко целует Тарталью, позволяет себе такую слабость лишь в момент, когда тот ничего не понимает после оргазма, но при этом отлично помнит ситуацию, когда обнаружил новое украшение.       Металл стучит по зубам, когда Тарталья пытается откликнуться, и Дилюк отстраняется, убирая руку из рыжих волос и вытирая ею мокрый рот. Он ухмыляется и толкается в расслабленное тело – чрезмерно чувствительное после оргазма.       – Стой, – шёпотом говорит Тарталья, пытаясь сжать ногами за бока. – Остановись, – повторяет он не громче и дёргает за спиной руками.       – И не подумаю, – уверяет его Дилюк, закидывая одну ногу на плечо и раскрывая сильнее. – Может, в следующий раз подумаешь и не придёшь.       Не подумает и придёт, сокрушённо понимает про себя Дилюк, толкаясь в отчаянно зажимающегося Тарталью. Тот выгибается, хрипя и умоляя остановиться. Дилюк даже не слушает его, толкается как можно глубже и замирает, вновь касаясь пирсинга на головке.       Сверхстимуляция должна быть болезненной, неприятной, но Дилюк-то знает, что Тарталью колбасит от удовольствия совсем рядом с тем, что уже сможет доставить ему дискомфорт. Это очень тонкая грань, с которой легко упасть на одну из сторон.       Собственный оргазм Дилюка развивается стремительнее, закручивается резче, расцветая на теле золотым слепящим светом, и накрывает с головой. Он освещает всю комнату, но смотрит лишь на Тарталью под собой, на его дрожащее исполосованное шрамами тело, зажмуренные глаза и крепко сжатые губы.       Дилюк кончает, находясь глубоко в Тарталье, с насмешкой замечая слабые искорки, которые пытаются загореться в его сердце.       Тарталью невозможно любить, он слишком испорчен своей работой в Фатуи. Пропустил через себя всю их мерзость, а Дилюк, держа его так близко и в таком уязвимом состоянии, не может опустить руку на шею и придушить.       Он выходит из Тартальи и наваливается сверху, трогая мягкие волосы, от которых никогда не пахнет кровью, только любимой Дилюком горьковатой травой-фонариком*. От этого не легче, уж лучше бы кровью всех его жертв.       – Я люблю тебя, – слабым голосом хрипит Тарталья, вжимаясь носом между шеей и плечом.       Дилюк не отвечает, кусает в шею до крови и прячет взгляд, запутываясь пальцами в медных прядях.       Тарталья – это отвратительное желание быть рядом и держать в своих объятиях всю жизнь.