Вывернутые наизнанку.

Сэйко воткнул ему иглу из рукава в бедро. Не игла... Обычный тонкий проститутский стилет. Голос у Сэй-сана ещё более никакой чем обычно. Головы он не поднял. Обычно холодный и злой, его будто понесло : -Заколебали. Почему ты не можешь просто, как нормальный отказать?! Я тебе не нужен. Я бы смирился, Господи, ты это знаешь, что я перенесу, что угодно. Не надо за счёт меня что-то доказывать кому-то. Он (ты прекрасно знаешь, о ком я) перенёс твой уход и теперь его не волнует где ты и с кем. Бесполезно доказывать что-то. Так зачем ты всё это делаешь. Слёзы закапали, если бы Сэйко вообще разрешао себе плакать. Кровь запачкала сероватую плитку кухни. На каждый глубокий вдох перед началом абзаца Сэй-сан вытаскивал стилет и втыкал ровно на два сантиметра в сторону от раны, делая бедро похожим на душ или сыр с дырками, на губку, впитывающуб кровь. -А что тебя не устраивает? - спокойный тон отрезвлял получше ушата ледяной воды за шиворот. -Да всё!- лучше ответа не нашлось. - Я не нужен и это чувствуется. Сэй прокрутил стилет в ране, выворачивая её в нечто уродливое, вцепился зубами в мясо. Кровь тут же с готовностью брызнула на кожу, впитывающую всё боль "обеда", окропила язык. - Саку-чан, перестань. Как будни но это сказано... Настоящее имя, детский суффикс... Слова отдают болью где-то в желудке, под рёбрами. -А что мне остаётся? Ну , давай, предлагай пути решения проблемы. Я тупой. Я их не вижу. Мама, папа, сестры, братик, друзья, девочки с работы, Тако-чан... Я их любил, по-своему каждого, и съел. Не был никто таким, я это выдумал. Как оправдание . Придумал отговорки, что так воспитали. Никто меня не воспитывал так. Я сожрал их по своему желанию. Так почему бы мне не съесть тебя, раз ты причиняешь столько боли? Или... О. Идея получше!- он вскочил, возбуждены взгляд бегал, язык слизывал капли крови с губ и щёк. - А не съесть ли мне... Себя!?                         

***

Тот, кого чуть не съели, молча наблюдает холодными глазами. Привычная лживая маска спала ещë при первых словах. Они били по живому. Да, он не любит его. И наверно никогда не полюбит. Тут что-то иное... Привязанность? Наверно. Как цепной пëс, что будет лишь скулить рядом с трупом хозяина. Зависимость? Вероятно. Как конченный наркоман, что не может жить без своих кристаллов. А может что-то ещë? Что-то не ясное, новое. Ответственность? Забота? Столь новые чувства...  Рыжего своего он любил и бесил. Это забавляло. Но сейчас он готов выслушать тысячи истерик. Исполнить любую прихоть, как фея крëстная. Простить любую "шалость"... И не простить смерть. Не дать! Удержать! Спасти!... Перед глазами всплыла ясная картинка, как произойдёт это "Съесть себя". Замутило. Но глаза холодные, не дающие увидеть всю эту боль и желания. Спасающее одиночество. Мрак... Нет, не мрак. Мерзость. У каннибала на лице отпечатался, подобно трупной серо-синей плесени, что съедает мертвецов, улыбающийся в могилах, след его проклятия, разрушавшего всё в обличье альтег-эго. Харука (это самое альтег-эго) соединился с владельцем. Случайно вошедший в комнату их сожитель, чуть не закричал, хотя кто-кто, а он не относился к нервным людям. Но тут сюрреалистичность единственного каннибала в их группе полупроклятых сверхспособностями людей поражала до обморока кого угодно . Одной рукой Сэй-сан резал вторую, воткнув третьей вилку . Четвёртая, слабо мерцая, как глючивший экран, подносила к испачканным губам чашку чая со сколотым краем, чтобы владелец запил собственную руку. Этот сколотый краешек с первым глотком порвал уголок губы. Кровь к крови, всё бы незаметно. Если бы по-детски оттопыренные маленькие губы от пореза не припухли, становясь ещё более детскими на вид. Сэйко обернулся, будто ломая себе шею под немыслимым углом. Краткое "извините, я капнул немного на скатерть" было брошено, будто ничего не происходит такого. Будто пятно не из-за оторванного куска мяса, а от чая. Без пяти минут обед врезал каннибалу по виску. Сильно и мгновенно.Чтобы не видеть это. Он не хочет быть зависимым от всей этой чертовщины. Он не даст. Он не отдаст. Это его. Он не любит его. Он не понимает его. Он хочет быть рядом. Всегда. Всегда... А как долго будет это всегда? Неважно, главное чтоб не сейчас закончилось. Он умел стирать эти отвратительные проклятия-сверхспособности. Он стёр это проклятие, выглядещее, как что-то иррациональное. Как-то подзабылось, что нельзя бить жующих людей. Они могут и подавиться. Тут быстро взметнувшаяся рука, защищавшая единственное дорогое (мясо руки), конечно, предотвратила. Но надрывный кашель этот удар спровоцировал. Захлебнуться своей кровью, которую сам же и пьёшь, интересный метод умереть... Никем не испробованный в силу своей отвратности и болезненности. Но неприятный, пусть даже ради интереса. Чашка из пропавшей руки упала на пол, порезав ладонь руки с вилкой, что всё ещё воткнута в некогда идеально ровную ладошку. В злых, действительно голодных, глазах Сэйко читается вопрос "ну вот к чему эта чертовщина?", читается почти приказ "Хватит творить фигню." и что вроде его детского "дай. Покушать." (и читается его же звонким, чуть язвительным, голосом). Ладошкой, не вынимая из неё вилки, он вытер губы, имитируя салфеточку. Присел на пол и начал ласково нашептывать обеду, что "никто не помешает нашему романтическому обеду, дорогая ладонь. Были многие до тебя, но они забыты, лишь только твоя кровь дошла до моего языка".

***

Единственному стороннему наблюдателю в дверях стало нехорошо и он сел возле стенки не в силах хоть чуток потревожить голодного.