На улице, чай, не Франция

Проснулась я от тихого сопения около моего уха, которое по необъяснимой причине начало безумно меня раздражать. Раскрыть глаза было очень сложно: веки были налиты свинцом. Яркий свет, сильно ударивший по глазам, струился из щели между занавесок. На моём плече лежала милого вида девушка с тёмными спутанными волосами, розоватыми щеками и тяжёлым дыханием. Обстановка вокруг была очень странной. Из-за сумерек всё освещалось лишь восковыми свечами. А кровать, на которой я проснулась была уж слишком роскошной. Прямо-таки ложе. Одеяло красного цвета, что укрывало меня и девушку рядом, было подбито мехом. Недалеко от кровати стояли сундуки, этажерки, стенные шкафы и прочие предметы интерьера. Отделка стен заключалась в росписи. Краем глаза я заметила, что пол был вымощен разноцветной плиткой. В углу я увидела небольшую часовню. Эта комната была слишком… Не такой, какой я привыкла видеть комнаты. Такое решение в интерьере могли принять либо сумасшедшие, либо застрявшие в прошлом люди, например, мой учитель истории в школе. Обнаружив то, что спала я всё-таки в одежде, я облегчённо выдохнула и решила встать, дабы немного размяться, ибо рука моя затекла до невозможности, спина моя горела, подобно костру, а кости ломило, будто у меня температура. Кости хрустели чересчур громко — возможно это из-за гробовой тишины, которую нарушало только размеренное сопение — девушка на кровати начала ерзать, а после и вовсе раскрыла глаза, открывая взор на своё лицо. Теперь я могла разглядеть её: она определённо была чертовски красива, отчего создавалось ощущение, будто она вовсе не с нашей планеты. Ресницы её слегка подрагивали, пока она спросонья пыталась открыть глаза. Моргнув несколько раз, она подняла свой взор на меня, алые губы растянулись в улыбку, а после я услышала её голос, с хрипотцой, томный, бархатный: — Доброе утро, — едва ли не прошептала она, обнимая тот край одеяла, которым недавно была укрыта я. Не получив никакой реакции от меня, она шумно вдохнула воздух и сказала более громко: — Доброе утро, Вики, — а я не знаю её имя, не помню, да что угодно, я будто впервые видела её. — Доброе… — опешив от того, насколько хриплым и низким был мой голос, я запнулась и прокашлялась, — Утро, — а после снова уставилась на девушку, которая вальяжно раскинулась на шикарной кровати и смотрела на меня с улыбкой. Серые глаза будто светились в полумраке, освещённом лишь несколькими свечами, мои руки почти начали дрожать от такой атмосферы, а она не переставала улыбаться, пронзительно глядя на меня. Наверное, долго мы смотрели так друг на друга, но в какой-то момент я дрогнула и отвернулась. Девушка присела — это я узнала по характерному полускрипу кровати — а после вовсе подползла ко мне, я почувствовала дыхание у себя на шее. Повернув голову я увидела её лучезарную улыбку и кокетливый взгляд, а после почувствовала, как её руки обнимают мою шею. — Ты напряжена. Расслабься, — прошептала она мне на ухо, хоть это подействовало совершенно наоборот, я нашла в себе силы задать вопрос: — Кто ты? — она даже не удивилась и, всё также обнимая меня со спины, ответила: — Та, кто вчера спасла тебя от церкви с её инквизицией, — на последнем слове она хмыкнула, выражая своё презрение к… Церкви, — Неужели не помнишь? — Не помню, — честно ответила я, — Погоди, инквизиция? Какая инквизиция? — спросила я, искренне не понимая, какая инквизиция может существовать сейчас. — Ну как «какая инквизиция»? Самая обычная, святая инквизиция, ведьма, — засмеялась она, — Неужели ты действительно не понимаешь о чём я? Вчера показалась очень образованной, — эта девушка правда издевалась надо мной. Шумно выдохнув сквозь зубы, я сказала: — Я знаю, что такое инквизиция, классификацию казней я тоже знаю, да и с другими вещами связанными с средневековьем я знакома, только какого чёрта творится сейчас? Если это шутка, то несмешная, заканчивайте. — Кажется я понимаю, почему тебя хотели сжечь, Вики, ты очень странная, — сказала она, отпрянув от меня и присев рядом на край кровати, — Это не шутка, и церковь действительно ищет тебя, как еретика. Ты ведь рассказывала весьма странные вещи. Как такое вообще можно выдумать, а? «Все люди произошли от обезьян», — она смеялась над моими словами, а я всё меньше и меньше понимала, что вообще здесь происходит. Это уже не похоже на шутку вовсе, ведь она говорила мне об этом таким серьёзным тоном, будто о теории эволюции ещё никто не знал, а Мендель не написал свои законы. — Это называется антропогенез… — прошептала я ослабшим голосом, глядя в пол, — Антропогенез…. — Как бы сильно я ненавидела церковь, но ты правда говоришь ересь, — сказала девушка, нахмурив брови. — Скажи… Какой сейчас год, пожалуйста, — натянуто улыбнулась я, повернув голову к девушке. — Тысяча шестьсот сороковой, — без лишних вопросов ответила она, — двадцать седьмое сентября. — Тысяча шесть… Стоп. Ты сказала тысяча шестьсот сороковой? Я правильно услышала? Ты не ошиблась? — не может быть такого, это, должно быть, шутка. Хотя от таких шуточек у меня по всему телу проходит холодок, — Семнадцатый век… — Тысяча шестьсот сороковой, да, — развела руками она, — Ты странная, ведьма, — осознание приходило ко мне долго, слишком долго, отчего я чувствовала, что меня вот-вот начнёт трясти. Голова гудела, спина начала гореть с новой силой, отчего мне было не по себе. Мозг отказывался воспринимать эту информацию, а я хотела плакать. Девушка, которая всё это время сидела рядом и смотрела мне в душу, наклонилась так, что я могла видеть её лицо, и прошептала: — Успокойся, сейчас ты в безопасности, здесь тебя церковные псы не найдут, — знала бы она, что беспокоит меня вовсе не это, впрочем это тоже. — Как тебя зовут? — Мими, — по-кошачьи улыбнулась она, — Всё в порядке? — её имя… Оно безусловно подходило ей. — Да, кроме того, что я непонятно где прячусь от инквизиции, — впервые улыбнулась я, глядя в глаза Мими, — Если я тебе кое-что расскажу, то ты мне поверишь? — опустив голову, прошептала я. Вдруг её длинные пальцы приподняли мой подбородок, заставляя заглянуть в глаза, Мими смотрела на меня и улыбалась, её взгляд был мягким, без тона издёвки: — Рассказывай, а там я решу сдавать тебя в церковь или нет, — засмеялась она.

***

Да, я рассказала ей, что из будущего и умудрилась попасть в эпоху просвещения. — Как бы сильно я не хотела тебе верить, но мне хотелось бы услышать доказательства, — прервав моё повествование, сказала она, — Я не могу просто так поверить тебе. — Мне будущее тебе предсказать или что? Ты всё равно не веришь мне, когда я говорю про термины, которые были созданы в будущем, — пожала я плечами, повернув голову к занавеске из которой до сих пор пробивался одинокий лучик света, — Третьего ноября будет созыв Дологого парламента в Англии, — не зря я учила историю в школе, хоть где-то понадобилась эта информация, а потому я сейчас искренне благодарила своего историка. — Что? — удивилась она, — Как мы это проверим? — В мае ведь начались восстания горожан Барселоны. Седьмого июня убили вице-короля Каталонии. А несколько дней назад было совещание пэров в Йорке. А третьего ноября будет созыв Долгого парламента и… — я напряглась: а стоит ли говорить дальше. Уставившись в плитку на полу, я начала заламывать пальцы, — Не важно в общем. Это всё, что я помню. — Не ври, — нахмурившись, сказала она, — Раз уж начала, то договаривай до конца, -я чувствовала её тяжелый взгляд на себе. Она более не смеялась, не кокетничала, а была настроена серьёзно: — Я жду. — Революция начнётся. Английская буржуазная революция, — сказала я и подняла взгляд на неё. Она была спокойна, в итоге вовсе улыбнулась и сказала: — Любые изменения должны быть к лучшему, — поправив спутанные волосы, она продолжила: — Мы будем рады любым изменениям. — Революция — варварская форма прогресса, — ответила я, — Хоть и выбора у вас действительно нет, — Мими улыбнулась, глядя на меня, — Ты мне веришь? — переведя взгляд куда-то в пол, она выдержала паузу в несколько секунд, прежде чем прошептала: — Верю. Ты вызываешь доверие, — я смотрела на неё удивленно, — Нельзя врать так уверенно. — О, так значит ты не сдашь меня инквизиции. Я вам благодарна, ваша светлость, — улыбнулась я, чувствуя некую тревогу и сильную боль в спине. — Ваши манеры оставляют желать лучшего. Не будь я такой доброй, то попросила бы отца казнить тебя, — обнажив длинные клыки, улыбнулась Мими. — Кто твой отец? Известный феодал или что-то вроде того? — Феодал? Отнюдь. Он всего лишь граф, — вальяжно упав спиной на кровать, сказала она. Я нахмурилась, из известных мне личностей в голову приходил только граф Монте-Кристо и его протеже, что ни коим образом не вязалось с реальностью, потому пришлось устало выдохнуть, дожидаясь ответа от собеседницы. Она, видимо, наслаждалась страданием, подобному моему, поскольку лишь смотрела на меня с улыбкой — взгляд её был точно как у лисицы — а руками она приобнимала себя за плечи. Такого рода зрительный контакт до изнеможения смущал меня, хотелось закрыться, исчезнуть, отвернуться в конце концов, но я смогла лишь опустить взгляд и вновь ослабшим голосом повторить: — Кто твой отец? — это вновь рассмешило Мими, держу пари, она была готова задохнуться от смеха. И этот человек говорил мне что-то о воспитании? Глупость какая. Но я лишь рассматривала плитку на полу и ждала от неё хоть какого-то внятного ответа. — Мой отец граф Мамон, если это имя тебе о чем-то говорит, — усмехнулась она без грамма издёвки, видимо, для того, чтобы посмотреть на мою реакцию, которая была крайне неоднозначной, поскольку до моего мозга дошло то, что граф Мамон был одним из тех пэров, которые собирались в Йорке двадцать четвёртого сентября. Должно быть я слишком напряглась, ибо Мими удивлённо глянула на меня со словами: — Нет ничего страшного в том, что ты не знаешь моего отца… — эти слова и легкий толчок её коленом по моему бедру, вернули меня из легкой прострации в реальный мир, — Вряд ли мы вообще сможем увидеться с ним, ведь граф редко бывает в Испании. — Так мы не в Англии? — С чего ты вообще взяла, что мы можем находиться в Англии? — выгнув бровь, спросила девушка, приподнимаясь на локтях. Я могла лишь пожать плечами на это вопрос, поскольку совершенно не понимала из-за чего мой разум решил, что Англия — место в котором я появилась. Я безумно любила Англию и всё, что с ней связано, и это был отнюдь не только чай «эрл грэй» или что ещё стереотипного было известно про Англию. Испания… На самом деле она интересовала меня не меньше, чем Англия, да и в общем моя любознательность, остро граничащая со смертельной любопытностью, что не давала мне спокойно спать, заставляла изучать многое и познавать другие культуры. Однако мои знания о семнадцатом веке начинались и заканчивались на Английской революции, что несомненно могло сказаться на моём поведении, и потому у меня начинало складываться представление о том, почему инквизиция посчитала меня еретиком, да и в общем любое проявление инакомыслия здесь пресекалось на корню, особенно, когда ты женщина. Следует предположить, что мне было весьма и весьма тяжело жить по правилам этого времени, ведь я была человеком с отнюдь н ангельским характером, да и я уже говорила о своей «любознательности». В любом случае пришлось научиться держать язык за зубами. Но в тот момент меня волновала лишь боль в спине, которая то колола, то обжигала. Возможно она была нестерпимой вчера, поскольку довольно сильно ныла и сейчас, но рассуждать про это я бы не взялась, ибо память мне отшибло не хуже спины. — Мими, что было вчера? — спросила я, переведя взор с пола на девушку рядом. — Да ничего особенного, — пожала плечами она, похлопав по месту рядом с собой, — Приляг, я расскажу, — было приятно уложить тело на холодную поверхность матраца, — Я решила немного расслабиться, выпить, — начала она, смотря на потлок, расписанный разными цветами, которые складывались в замысловатый узор, — А в той таверне, где я привыкла… отдыхать, — не знаю, но мне кажется она настойчиво игнорировала слово «кирять», которое, как ничто другое, могло описать её похождения, но я решила не испытывать судьбу, — Там ты в безумии доказывала местным пьянчугам что-то про происхождение людей и ещё что-то непонятное всем, не знаю уж, как ты здесь оказалась, но я сочла это весьма забавным. Однако другие люди так не думали. Позвали стражу, потому и пришлось спасать тебя от псов инквизиции. Им ведь только дай волю — устроят публичную казнь. А народ такое любит, потому и рассказывают про всех подозрительных. Бога боятся. — А ты, значит, не боишься? — спросила я, искренне ожидая ответа. — Не боюсь. Мне отец говорил, что не стоит его бояться. Не знаю почему, но я привыкла слушать отца, а потому и не боюсь. Отец вообще церковь не любит, — улыбнулась она, — А я против этих зрелищ с сжиганием людей на костре, хоть порой это бывает очень весело. — Весело? Публичные казни — весело, по-твоему? — мне всё это было чуждым, а она так спокойно говорила про это, даже улыбалась. — Весело, — коротко ответила она, прервав своё созерцание потолка, поворачивая голову ко мне. — А ты не знаешь, почему у меня спина болит? — Горящей стрелой в спину тебе попали, — спокойно, ровно ответила Мими, поворачиваясь на бок, подкладывая руки под голову, — Болеть, конечно, будет, но ты терпи. Глядишь тебе ещё клеймо раба выжигать будут, — с абсолютно серьёзным лицом сказала девушка. А у меня в голове появилась мысль о том, что я буду платить за свою жизнь подобным образом. Это несомненно пугало такого свободолюбивого человека, как я, — Расслабься, я шучу. Вообще стоило бы заняться делами, но я велела не беспокоить меня сегодня, — быстро сменила тему Мими, глядя на часы, — Хотя следует заняться кое-чем. Я отойду на несколько часов… И да, — сказала девушка, — Не выходи из комнаты! — На улице, чай, не Франция… Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были. Не выходи из комнаты! — монотонно ответила я, встав с кровати и распахнув занавески, вместе с тем хмурясь от яркого света, выедающего глаза.