Много лун тому назад

Луна была яркая, круглая. Хоть бери нож и режь. Андрей и Лёня сидели на полу гостиной своей съёмной квартиры, прижавшись спинами друг к другу. Рядом стояла синяя стеклянная пепельница, в которой лежали окурки. Они распивали одну бутылку пива на двоих, посматривая на луну. Ионов чувствовал, как то расстояние, что было между ним и Гончаровым ещё несколько дней назад, когда они только приехали в этот город N, постепенно тает. Прикосновения всё ещё заставляли тело вздрагивать, как от разряда тока, но жуткого стеснения уже не было. Андрею казалось, что Лёня начал подпускать его к себе. Но он боялся обмануться. — Давно не видел такую луну, — негромко сказал Гончаров, делая глоток пива. — Да. Идеальная. «Как ты». — Похожа на ту, которую мы видели, когда ночевали на крыше. Это было лето. Помнишь? — Да. Я помню всё. От этого «всё» сердце болезненно сжималось. И было хорошо, и было плохо. — Андрей? — Что? — А что будет дальше? Куда мы поедем? Или останемся здесь? — Останемся. Здесь нас никто не найдёт. Гончаров помолчал, осмысливая услышанное, потом медленно встал и подошёл к окну. Открыл его, наблюдая за ночным городом. Пахло осенью, недавним дождём и листьями. — Ты часто думал обо мне? — опустив голову, Лёня посмотрел вниз. Шестнадцатый этаж. Лететь придётся долго, если что. — Часто. «Постоянно». — Хотя… Думал — это не совсем то слово, — Ионов встал и подошёл к Гончарову. Глядя в его светлые серо-голубые, совершенно шальные глаза, он вдруг представил, что не было этих лет разлуки, а они, молодые, беспечные и до одури влюблённые, всё ещё целуются до потери сознания в кустах, собирая на волосы и одежду весь репейник. — Просто ты всегда был рядом. Ты никуда не исчезал. Никогда, — негромко добавил Ионов. Лёня как-то странно улыбнулся и вдруг коснулся его волос, вплёл в густые пряди пятерню, потянулся к губам своими, влажными, пахнущими пивом. Это был странный лунный поцелуй со вкусом алкоголя и сигарет. Они целовались с языками, теряя дыхание, сливаясь воедино, забывая об остальном мире, а потом сами не заметили, как оказались на диване. Гончаров отдавался со всей страстью, вздрагивая на каждый толчок и впиваясь короткими ногтями в плечи Андрея. Тому хотелось скулить от наслаждения, голова шла кругом, перед глазами взрывались яркие искры. Он сбивался с ритма, вколачивая Леонида в диван, потом снова ускорялся, целовал его лицо, шею, плечи… Прикосновение кожи к коже было великолепным. Идеальным. Они кончали в унисон. Гончаров сжимал в себе плоть Ионова, а тот всё никак не мог остановиться, двигаясь уже на пределе возможностей. Через какое-то время скрип дивана затих, Андрей обмяк, уткнулся носом в шею Леонида. Ему не верилось, что этот парень снова рядом с ним, что всё это не иллюзия. Он долго гладил его грудь, бока, ноги, руки, боясь встать, боясь, что тогда всё закончится, и ему останется очнуться в чьей-то чужой кровати, с совершенно посторонним человеком. «Любимый», — проплыло в голове и растаяло, как дым. А наутро Гончаров исчез. Андрей не паниковал, думая, что Лёня просто пошёл в магазин, и скоро вернётся. Но тот не появился ни в обед, ни к вечеру. Тогда Ионов поднял тревогу. Он стал искать парня по больницам и милицейским участкам, но тщетно. Потом он шатался по городу, простуженный, злой, холодный. Думал. Ненавидел. Бесился. Всё то спокойствие, что сопровождало его в последнее время, разбилось, уничтожилось. Да и было ли оно настоящим? Или это была ярость, боль, прикрытая тем, что удобно можно было преподносить, как смирение? Всё было зря. И эта мысль уничтожала изнутри, испепеляла внутренности и душу. Гончаров сбежал, наплевав на все те огромные усилия, что Андрей вложил в его спасение. Лёня и понятия не имел, на что пошёл Ионов, чтобы вытащить его из тюрьмы. И то, что он бросил престижный вуз, было лишь самой малой жертвой. Я не знаю, почему я тебя упрекаю. Не знаю, почему ты так меня злишь. Теперь, когда тебя нет. И, возможно, уже не будет. Ведь ты не просил спасать тебя. Я не могу простить тебе равнодушие. Мне не надо, чтобы ты меня любил. Мне было бы достаточно хотя бы грамма благодарности. Это ведь немного. Почему ты не проявил его? Хотя бы ради нашего прекрасного прошлого. Ради будущего, которому не суждено случиться… Но нет. Ты ушёл. Каждый день я просыпаюсь в каком-то жутком холодном лабиринте. Одеваюсь, вместо завтрака — сигарета. Иду искать тебя. Снова. Брожу по городу, рассматриваю лица людей, как какой-то двинутый маньяк. Ты не мог далеко сбежать, ведь у тебя нет ни документов, ни денег. Зачем вообще тебе понадобилось сбегать? Чего тебе не хватало? Почему ты ушёл именно после того, как мы занялись любовью? Может быть, ты испугался? Он сам не заметил, как похудел, осунулся, и, в общем, потерял себя. Где-то на этих осенних улицах города N, в котором каждый день шёл дождь. Андрей чувствовал себя полностью слетевшим с катушек. Ему хотелось рвать, метать, уничтожать. Ему хотелось снова увидеть Гончарова. Ему страшно хотелось его вернуть. И пусть он ничего не ждал, в душе возникла такая пустота, словно парень, сам того не замечая, обрисовал в голове прекрасные планы, которые должны были сбыться. Непременно. Когда-нибудь. Но как же выкручивало жилы! Андрей пил, но не пьянел. Водка просто не лезла в горло — давился. Осенние улицы сужались, воздух был прогорклым, дышалось тяжело. Сколько времени прошло с исчезновения Лёни, он не знал. Не считал. Все они превратились в одну серую массу, подобно февральскому снегу. Но однажды Ионов увидел его. Гончаров шёл, глядя под ноги. Явно куда-то торопился. Андрей узнал его не только по бело-синей куртке — он узнал бы его в толпе. И бросился следом. Леонид, шедший по узкому переулку, услышал быстрые шаги за спиной, повернулся. Застыл, явно не ожидая такого поворота. — Ты… куда? — только и смог произнести Андрей, останавливаясь рядом и хватая Лёню за запястье, чтобы тот ненароком не исчез. — Отпусти, — дёрнув рукой, резко отозвался Гончаров. — Оставь меня в покое! Хватит меня преследовать! Ионову не было больно — он был в ярости. Ярость накрыла его с головой, перекрывая доступ к кислороду. В эти секунды парень отчётливо почувствовал, что готов убить Лёню. И руки его не дрогнут. Карие глаза стали чёрными, страшными, дикими. Гончаров осёкся, глядя в них. Сделал шаг в сторону. — Я удовлетворил тебя. Что тебе ещё надо? Считай это моей благодарностью. А теперь отстань! — было не понятно, злится Леонид, или говорит всё это от растерянности. — Ты правда думаешь, что мне надо было только это? — недобро ухмыльнулся Ионов. Чёрные волосы липли к его лбу. — А что я должен ещё думать? — Зачем я вызволил тебя из тюрьмы, по-твоему? — Это надо у тебя спросить. Андрей грубо схватил Лёню за грудки и с силой встряхнул его. — Ты дурак и истерик! Если ты думаешь, что я вытащил тебя оттуда, чтобы дать снова спустить свою жизнь в унитаз — ты ошибаешься! — Но ты ведь хочешь не этого, — чуть поджимая губы, ответил Гончаров. — Да? И что же я хочу? — Ты хочешь, чтобы я к тебе вернулся. Андрей медленно отпустил парня. Пахло слишком по-осеннему. У него закружилась голова. Сказанное было правдой. И в глубине души Ионов знал это с самого начала. Убрав движением ладони волосы с лица, он посмотрел в сторону. Закусил угол губ. — Меня тянет туда, — вдруг сказал Леонид. — Ты уверен, что справишься? — На кривую дорожку? — тихо спросил Андрей, не поворачиваясь. — Да. — Я попробую. — Зачем я тебе? — У нас с тобой было такое прошлое, которое никогда не отпускает. Поэтому мы здесь. — Но я предал тебя. — Каждый предан. Кому-то или кем-то. Забыл, чья это фраза, — Ионов задумчиво посмотрел на небо. Оно давило на крыши непролитым дождём, дышало прохладой. Андрей медленно, очень медленно достал из кармана своего бежевого плаща нож. Сам не помнил, как повернулся к Леониду, крепко сжимая рукоять. И тогда в глазах Гончарова, пожалуй, впервые за долгое время мелькнуло что-то живое, неподдельное. В эти мгновения Ионов наконец-то коснулся его души. Первый раз с тех самых пор, когда они были вместе. Давно, в прошлой жизни. — Убьёшь меня? — тихо спросил Лёня. — Почему нет? — Андрей подошёл вплотную к Гончарову, и приставил остриё оружия к его груди. Один удар, и всё будет кончено. — Ты просто псих, — с долей отвращения и восхищения шепнул парень, неотрывно глядя в лихорадочно блестящие карие глаза. Псих? Да, возможно. Ведь только конченный псих будет вытаскивать из тюрьмы того, кто предал его, плюнул в душу, предпочёл другого. Только псих бросит всё, свою успешную жизнь, выбрав скитания по дальним городам, лишь бы быть с ним, с этим человеком. Да, я псих. И, чёрт возьми, я вижу, что только с помощью этого ножа смог дотронуться до твоей души. Теперь ты не холодный и пустой манекен. Ты снова видишь во мне кого-то интересного. Хочешь, чтобы я был маньяком, психом? Я буду. Ради тебя. — И тебе это нравится, — жутковато прошептал Ионов, перемещая нож к лицу парня, касаясь остриём щеки, и оставляя маленький кровавый след. Затем, опустив руку, смачно слизал кровь с кожи, как пёс. Ему даже показалось, что в эти секунды у него был очень большой и влажный язык. Гончаров судорожно выдохнул и медленно обнял Андрея за шею. Он сдался. — Идём домой, — шепнул Ионов. — Идём. Когда всё пошло по кривой? Когда из тихого, доброго, понимающего парня я превратился в чудовище, которому ничего не стоит пойти на преступление? Когда я стал маньяком с бешено горящими глазами? Когда я стал маньяком, которого ты, отсидевший в тюрьме, иногда боишься, особенно в полумраке комнаты, когда свет уже погашен, и в целом мире нет никого, кроме нас двоих, дымящейся сигареты и капель дождя на оконном стекле? Я вижу твой испуганный взгляд. Ты боишься, но тебя тянет ко мне. Мне пришлось стать чудовищем, чтобы ты снова любил меня. И, знаешь, я ни о чём не жалею. Иногда, лёжа без сна очередной лунной ночью, я думаю, что ради этого твоего взгляда, полного шального восхищения, я готов на всё. Ты не понимаешь смысла и веса этого «всё». Ты не понимаешь, что это не красивая фраза. Но, знаешь, Лёня, самое главное — это то, что я ни о чём не жалею. Я не знаю, было ли всё это во мне с самого начала, и просто ждало своего часа, или же я стал таким, когда снова чуть не потерял тебя. Я не хочу ничего изменить. Ты восхитителен в своей странности. Ты подолгу молчишь, думаешь о чём-то, а я ревную. Но вижу тебя насквозь. Читаю твои мысли, сливаясь с темнотой. Я хочу взять твою руку и написать на запястье слово «Мы». Как это однажды сделал ты. Тогда, осенью, у старого пожелтевшего клёна. Только на сей раз я сделаю это ножом. Чтобы навсегда. Ведь шрамы никогда не стираются.