Много лун тому назад

Первая ночь после воссоединения прошла для Ионова бессонно. Он лежал на спине и всматривался в потолок, словно видел на нём что-то, кроме свежей побелки и скользящих, едва различимых теней. Лёня спал рядом, лёжа на боку. Андрею отчего-то было страшно посмотреть на него. Он боялся осознать, что того нет, что их встреча — просто иллюзия. Всё померещилось, он обманулся в холодных осенних сумерках. В какой-то момент Ионов не выдержал и посмотрел-таки на Гончарова, испытывая что-то очень близкое к восхищению и ужасу. По умиротворённому лицу Леонида скользили те же тени, что и по потолку. Андрей чуть улыбнулся. Взгляд скользнул ниже, к руке Гончарова. Ионов осторожно взял её и развернул к себе, чтобы посмотреть на внутреннюю сторону запястья. В один из тёплых осенних дней, после крупной и острой ссоры, когда в душе остались остатки боли и какая-то пустота, они встретились возле старого клёна, что рос за домом Лёни. — Андрей… — тихо позвал он. — М? — Ионов посмотрел в светлые глаза Гончарова, и тот мог окунуться в теплоту его взгляда цветом горячего какао. — Дай руку. — Зачем? — Дай. Ионов протянул правую руку, припадая плечом к стволу дерева. Лёня улыбнулся обаятельно и светло, от чего сердце Андрея начало таять, как земляничный лёд, оставленный на солнцепёке. В серо-голубых глазах Гончарова заплясали хитрые искринки. Он вытащил из кармана шариковую ручку, зубами снял с неё колпачок и, взяв руку Ионова, приподнял его рукав и написал: «Мы». После чего проделал то же самое со своим запястьем. Андрей не мог не улыбаться, глядя на две простые буквы, написанных синими чернилами. Взяв руку Лёни, Ионов прижал к его надписи «Мы» свою. Сжал зубами кончик колпачка, оставшегося во рту Гончарова. Так они и стояли. Две простые буквы, в которые был заключён весь мир... А теперь запястье было чистым. И только голубоватая венка могла бы показаться следом от некогда стёртой и смывшейся надписи. Андрей не удержался и коснулся её губами, ощущая лёгкую боль в груди. Стёрлось очень многое: не только это романтичное «Мы», но и ласковая теплота и невинность первого чувства. Изменилось многое, но не всё. Не всё. Мне бы хотелось многое сказать тебе, но я понимаю, что слова просто всё обесценят. Ты такой же далёкий, как облака, на которые мы так любили с тобой смотреть, сидя на прогретом подоконнике. Тогда ты будто бы был и будто бы тебя не было. Ласковый и жестокий. Прекрасный. Опаздывающий. Ты всегда опаздывал, как несрочная осень, в которую мне так хотелось постучаться, как в сумрачное зеркало, хранящее в себе сиреневость вечернего отблеска. Наверное, я всегда боялся тебя потерять. Боялся проснуться в объятиях тёплых простыней и вдруг вспомнить ещё не проснувшимся мозгом, что тебя больше нет в моей жизни. И я даже боялся признаться себе в этом. Мой ускользающий сентябрь, я не знаю, как я выжил без тебя. Не помню. Моя память вытеснила всё то ужасное, что навалилось на меня неподъёмной ношей, когда ты ушёл. По наивности я думал, что нужно время, что ты одумаешься и вернёшься. Но нет. Ты так и не вернулся. Не вернулся и сейчас, лёжа рядом. Я могу обнять тебя, могу коснуться, но ты от этого не станешь ближе. Ты есть и тебя нет. Ты ускользающий, опаздывающий, как и раньше. Получается, ты не изменился, а изменился лишь я? До чего же странно так думать. Сложно оценивать самого себя, никогда этим не занимался. Когда я понял, что ты ушёл навсегда, я ладонь разжал. Я отпустил тебя так, как смог. Но ты всегда был рядом, хоть физически и находился далеко. Лёня, скажи, есть ли ты на самом деле? Или я просто выдумал тебя?.. Гончаров приоткрыл глаза и сонно посмотрел на Ионова, который лежал на боку, совсем рядом, и смотрел на него, спящего. — Ты правда здесь? — шёпотом спросил Андрей, как-то странно улыбаясь. — А ты? — шёпот. — Да, я здесь. — И я. Несколько минут они молчали, а потом Гончаров тихо спросил: — Что ты сделал для того, чтобы меня вытащить? Губы Андрея дрогнули. Он ничего не ответил. Только поднял руку и коснулся кончиками пальцев виска Лёни. Тот смотрел в его странно блестящие карие глаза, ожидая ответа. Но его так и не последовало. Что ты хочешь? Что я хочу? Я сам не знаю, Лёнечка. Я потерял тебя и сам потерялся. Хочу ли найти? Смогу ли? Кто ответит? — Ты очень странный, — в голосе Гончарова были ощутимы нотки напряжённости. Ионов переложил ладонь с лица парня на его плечо, огладил его, затем опустил руку. Так они и лежали, глядя друг на друга в неверной ночной тьме. А потом кто-то уснул первым.

***

Они сели в скорый поезд. Каждый бежал от себя и при этом к себе же. Лёня расположился напротив Андрея и тоскливо смотрел в окно, за которым шёл дождь. Водные линии сплетались друг с другом, и вот к влажному стеклу прильнул жёлтый кленовый лист. Увядание и смута, охватившие Россию с развалом СССР, передались природе, что траурно облачилась в багровые и тёмно-жёлтые тона. Осталась ли та нить, что соединяла нас, Лёня? Я не знаю. А ты? Андрей смотрел на Леонида, а тот смотрел в окно. В карих глазах была бездна, полная острых серебряных звёзд и мягкой тёмной бесконечности, в серо-голубых — осенняя облачность, грусть по отгремевшему персиковому лету. Наше лето закончилось, Лёня. И последний летний закат я всегда буду беречь в сердце. Ведь это лучшее, что было с нами. — О чём ты думаешь? — вдруг спросил Гончаров, заметив пристальный взгляд Ионова. Тот то ли улыбнулся, то ли ухмыльнулся. Губы так и замерли искривлённо. Он ничего не ответил. А поезд всё ехал и ехал в южном направлении, из чуть приспущенного окна сочился пряный аромат осени и волнующий — дождя. Так продолжалось вплоть до остановки. Они не знали, какая это была станция, да и разве имело значение? — Стоим двадцать минут, — сказал какой-то мужик жене, оставшейся в купе. Андрей и Лёня сошли с поезда, чтобы подышать воздухом, пропитанным ароматом осеннего дождя, который стих совсем недавно. И вдруг он снова начался, а они стояли и смотрели друг на друга, ничего не говоря. Зато, вернувшись в купе, Ионов сел рядом с Леонидом и принялся с наслаждением касаться губами его влажных волос. Наверное, самым страшным было первое утро без тебя. Сердце болело так сильно, что если бы было возможно, я бы вырвал его и растоптал. Я не мог дышать, жить. А потом, когда сердце уже было покрыто подсохшими кровавыми корками, я думал о том, почему так несправедливо устроен мир? Почему именно самые близкие люди становятся самыми чужими друг другу? Почему нельзя любить и быть любимым лишь одним сердцем всю жизнь? Почему, чтобы вырасти, нужно пройти через страдания? Почему всегда кто-то из двоих причиняет боль? Почему нужно отпускать? Почему один улетает, словно первая ласточка, а второй должен жить со своей глубокой рано, вернее, учиться жить заново? Если это правило мироздания, то мне хочется сказать, что мир — это дно, под которым только кладбищенские кресты и плиты тех, чьи души так и не ожили после расставания. Раньше, когда я слышал от кого-то о том, что они не могут жить дальше без какого-то человека, которого любили всем сердцем, я не понимал, как такое возможно. Я был уверен, что со мной этого не произойдёт. Произошло. Без тебя даже пять минут были с год. Без тебя дожди холоднее и затяжнее, без тебя зимние сумерки темнее, без тебя лето слишком жаркое, без тебя весна грязная, без тебя город пуст, цветы засохши, слова лживы, чувства пластмассовы, а люди отвратительны. Без тебя мир стал совсем другим. И я понял, что значит фраза «Я не могу без тебя жить». Я не смог. Я пытался, правда пытался, но ничего не получилось. Физически я существовал, совершал привычные действия, встречал людей, но внутри всё было застывшим, как в янтаре. Ты не представляешь, как хотелось сорваться и найти тебя. Снова. Наговорить глупостей, просто чтобы ты понял, что ты сделал со мной. Понял, что никто и никогда так не будет тебя любить. Помню, что срывался. Не помню, что говорил. Лишь уехав в Москву, я смог начать играть роль, делать вид, что живу более-менее нормальной жизнью. А мир так и остался дешёвыми декорациями. Нельзя себя жалеть — я знаю. Но задаваясь вопросом, почему так произошло, мы всегда немного жалеем себя. Нам просто хочется, чтобы самый любимый и дорогой человек заштопал наши раны. Но он почему-то всегда только наносит их. И идёт дальше. А ты — живёшь с ними. Как умеешь, как можешь. Между нами была такая крепкая связь, которую нельзя было просто взять и оборвать. Уйдя, ты не ушёл. Даже смерть не истончила бы нить, что соединяла нас. Моя душа слилась с твоей. Наверное, поэтому было особенно тяжело рвать «по-живому». Бывало, сидя на лекции, я вдруг ловил себя на том, что рисую на последней странице тетради то, что ты любил: звёзды, острый месяц, луну. Пишу твоё имя. Тогда я смотрел в окно и думал: «Как ты сейчас?». И облака приносили мне о тебе вести. Душа вдруг содрогалась, волновалась, ей было горько и сладко. Она чувствовала твою душу. И по моему телу словно проходил электрический ток. И я прикрывал глаза, чтобы представить утро, в котором мы влюблены, в котором наши пальцы сплетены, в котором ты солнечно улыбаешься, и… любишь меня. Тогда мне казалось, что ты просто уехал и скоро вернёшься. Разве же мог ты уйти насовсем? И ветер в лесу шептал мне о тебе, и шум транспорта на Садовом кольце, и солнце, пробивающееся сквозь листья деревьев. Всё говорило о тебе. И мне становилось будто бы легче. Ведь ты есть. Душевным своим состоянием, сердцем и мыслями я замер в тех замечательных днях, когда мы были вместе, когда твоя ладонь лежала в моей, когда ты был ускользающим и опаздывающим, но ты был. И, поверь, ты никогда меня не покидал. Я просто не позволил этому случиться. — Тебе холодно? — хрипловато спросил Лёня. — Нет. А тебе? — ответил Андрей и снова коснулся губами влажных волос. — Ты горишь. — Правда? Гончаров чуть ухмыльнулся. Его глаза были полны сентябрьской облачности. В неё хотелось окунуться, как в море. Андрей засмотрелся. Родной запах, любимые черты, влажная одежда, и там, под шерстью свитера, бьётся сердце. Неповторимое. Самое близкое. Самое далёкое. Нежное и жестокое. Я не знаю, что хочу тебе сказать. Я не знаю, что чувствую. Я не знаю, что хочу. Есть то, что никогда не вернуть. Есть то, что закончилось и осталось в прошлом. Но как определить, что закончилось, а что продолжается? Где точка, а где многоточие? Было столько всего. И ты был где-то там, с чужими, с обманными, и сам обманывал. И я был без тебя, но с тобой. А сейчас вот сидим в поезде, что везёт нас в никуда. Мокрые, продрогшие. Я целую твои волосы и внутренне содрогаюсь от болезненного счастья. И, знаешь, последний закат нашего лета — это не лучшее, что было с нами. Это единственное.