Почти правдивая история

Зима в этом году началась рано, и в поместье князей Скшетуских, что на левобережье Днепра, выпал лёгкий снежок. Солнце из-за туч вышло прямо с рассветом, но так и не победило лёгкий мороз. Поэтому охота, на которую ещё вчера съехалась, почитай, вся окрестная шляхта, прошла на редкость удачно. Звериный след на снегу чётко виднелся, егеря у Скшесутских отменные, а гончии — все сплошь огары чистокровные. Не только по кровяному следу обучены, но и свежего гонного зверя преследуют вязко, голос подавать не скупятся. Как стало смеркаться (а солнце к зиме рано садится), егеря погрузили богатую добычу на волокуши, а гости отправились в поместье, где ждал их короткий отдых и, затем, ужин. Вечером всё великое панство собралось в каминной зале, где зажгли свечи, чтобы выпить вина и обсудить новости. Был тут сам хозяин поместья — пан Мыколай Скшетуский (названный в честь деда своего — славного рыцаря и героя Збаража1 со своей женой пани Богумилой, урождённой Любецкой. Его верный друг — гость с-под Киева пан Йозеф Курцевич с женой Геленой, брат с сестрой Свирские и, конечно, лучший друг пана Мыколы полковник Ян Войский с молодой женой пани Ядвигой и ксендз Адам Самойлович, что развлекал в этот вечер благородную шляхту чудным рассказом. Ксёндз Самойлович третий день как вернулся в Речь Посполитую из славного города Глухова, куда ездил по делам государевым к самому царю российскому. От этой новости пан Скшетуский криво ухмыльнулся, а Йозеф Курцевич презрительно хмыкнул — о том, что ныне здравствующий король Фридрих поддерживает тесные сношения с царём Петром, в Речи Посполитой все знали, вот только мало кому это нравилось. — Но не то интересно, дрУги мои, что вышел ко мне государь российский самолично, — не упустил возможности прихвастнуть Самойлович, — а то, ради чего приехал он в город Глухов, славный тем, что принял в его стенах смерть сам Иван Богун. И хоть был тот Богун истинным врагом Речи Посполитой, но все же лыцарем немыслимой отваги. Тут пан Ян Войский, что сам был отважен как лев, согласно кивнул. — Немало удивлён я был, — продолжал, между тем, ксёндз, — что русский царь самолично присутствовал на божественной литургии, служил которую не кто-нибудь, а сам митрополит Иоасав в сослужении архиепископа Черниговского и Новгород-Северского Иоанна и епископа Переяславского Захарии*. Отслужив молебн, обрёк митрополит вечному проклятию бывшего гетьмана Мазепу Ивана Степановича, покинувшего русского царя и с малым войском переметнувшегося к шведскому королю Карлу. Мазепу предали анафеме, лишили гетманских грамот, титула действительного статского советника и ордена святого апостола Андрея Первозванного, пожалованного ему ранее царём лично. А вместо того ордена, — продолжил рассказ Самойлович, чинно пригубив бокал с белым вином, — учредил царь российский лично для бывшего гетмана орден Иуды весом по меньшей мере в полпуда чистого серебра! А на нём изображение супостата повесившегося и надпись, — левая рука ксёндза, с зажатым в ней бокалом, очертила в воздухе большую дугу: - «Треклят сын погибельный Иуда еже ли за сребролюбие давится». — Пресвятая Дева Мария! — ахнула впечатлительная Ирена Свирская и быстро перекрестилась. — Но то был ещё не конец! — поднял вверх указательный палец правой руки довольный произведенным впечатлением Самойлович. — Вечером того же дня, при всем честном народе, вынесли на площадь чучело, соломою набитое. Означавшее, что это тот самый гетман Мазепа и есть. Сначала царь Пётр подошёл и лично пнуть его изволил, за ним Александр Григорьевич Меньшиков. Шипко зол был он на Ивана Мазепу. Когда узнал об измене — самолично повёл войско на штурм крепости Батурин, где засели казаки, что собирались переметнуться к шведам, вслед за гетманом, и взял её! Пан Войский тут снова кивнул — знаем про этот подвиг. — Потом, — ксёндз продолжил, — к тому чучелу и остальные свитские поспешили: местное начальство, знать и другие, кому по чину положено. Дальше оную куклу за шею по улицам таскали, призывая народ пинать и плевать в неё. — Пресвятая Богородица! — снова испуганно перекрестилась пани Ирена. — Срам-то какой! — А потом, — докончил ксёндз, — повесили ту солому за шею на главной площади. — Мда, — глубокомысленно проронил Ежи Свирский и все немного помолчали. Оно было интересно, да только смешно немного — будто детская месть тому, кого поймать и наказать никак нельзя. — Хороша история, — похвалила пани Богумила и три раза хлопнула в ладоши. — Только уж больно удивительная. Нешто больше заняться русскому царю нечем, как над куклой соломенной издеваться? — Так обидно же, — рассмеялся Йозеф Курцевич. — Гетьман - шельма известная, был, есть и будет. Так русскому царю в доверие влез, что до конца не верил тот в предательство, хоть и не раз доносы тайные получал, а потом уже поздно было. Утёк Мезепа, да не просто утёк, а людей увёл и всю немалую гетманскую казну, и богатые воинские трофеи с собой прихватил. — А, всегда таким был! — махнул холёной рукой с тяжёлыми перстнями на пальцах ксёндз Самойлович. — С юных лет, вот как при дворе покойного Яна Казимира появился, так всем ясно и стало, что этому пану палец в рот не клади. Потому как печётся он только о своём личном благополучии, меняя покровителей и привязанности без сожаления. — Слышал я, — улыбнулся пан Скшетуский, — хоть и играет пан гетман с людьми, точно дьявол, но и сам он для дьявола давно любимая игрушка. То вознесёт его покровитель рогатый, а то оземь кинет. Сколько историй разных об Иване Мазепе рассказывают! Но, боюсь, дамам нашим прекрасным про политику да про войну неинтересно будет. Впрочем, воин тот достойный не только на поле брани баталии вести умел, для амурных дел времени и сил ему тоже хватало. Слышал, когда гетману Мазепе седьмой десяток за половину перевалил, случилась у него любовь неземная с панной одной. Так та панна крестницей его была и почти на полвека младше. — По родительскому сговору, наверное? — спросила пани Гелена. — Или дивчина некрасива, или бедна была, — предположила Ядвига Войская, бывшая сама признанной красавицей, в знатности не уступающей самому королю, так как в девичестве носила фамилию Любомирская. — Так нет же, любезные пани, — не разочаровал пан Мыкола. — Родители были против, а дама была прекрасна, богата и знатного роду — дочь Василия Кочубея. Она сама из отчего дома сбежала к старому гетману. История эта печальный финал имеет. Не хочу сегодня рассказывать. — Знаю я историю про этого пана, — хитро сощурился ксёндз Самойлович, — совсем не грустную, с хорошим концом и, к тому же, про любовь, которая порадует и развлечёт наших прекрасных дам. Да только рассказывать её человеку, близкому к господу нашему, не пристало. — Густые брови на породистом лице ксёндза поднялись и весело изогнулись. — Потому как выйдет она или скучной, или слишком уж поучительной. Так пусть расскажет её кто-то другой. — Знаю, знаю ту историю, о которой вы вспомнить изволили! — весело рассмеялся Йозеф Курцевич. — Только в том виде, в котором рассказывал один шляхтич по фамилии Пасек. А этот, надо сказать, не очень умный, зато излишне скользкий господин Мазепу любил, как собака палку. Поэтому в моём рассказе будет гетман выставлен совсем в плохом свете, а это неинтересно. Так может кто знает ещё одну вариацию? — Я, — сказал пан Ежи Свирский, — знаю ту, что рассказывал сам Мазепа. В ней он лыцарем большого мужества выступает, парубком горячим, но честным. Да только сколько в ней правды, а сколько лжи, как и в истории пана Пасека, сказать не берусь я. — Ну а я, шановне панство, — снова улыбнулся молодой хозяин, — услыхал ту историю на войне от казаков сечевых. Случилось это ночью на привале под Лубнами, что во владениях князей Вишневецких, и так мне та история понравилось, что решил обязательно её запомнить, чтобы потом рассказать вам, да так и не решился. — Отчего же не решились, сударь мой? — шаловливо улыбнулась пани Богумила. — Оттого, что рассказ этот, люба моя пани, не только интересен, но изрядно и непристоен. Описывая такие «подвиги» благочестивым дамам, кавалер рискует прослыть бесстыдным и впасть в немилость. — Ах! — всплеснула руками пани Ядвига. — Да вы, пан, специально нас интригуете! За что вас следует наказать. С согласия всех дам, объявляю я, что хотим мы услышать вашу историю, которую вольные казаки рассказывают. — А если она станет уж слишком непристойна, — поддержала её Гелена Курцевич, — так мы закроем уши. Пан Скшетуский растерянно посмотрел на любимую жену — разрешает ли. — Ай, брось, Мыкола, — улыбнулась пани Богумила. — Сегодня здесь нет незамужних дев и благочестивых монашек, а ксёндз наш на войне и не такое видал. Да, правильно говорит пани Гелена. Ты рассказывай, а если совсем непристойно сделается, так мы слушать не будем. — Не могу, — пан Скшетуский говорит. — Казаки — рассказчики знатные, но как горилки хлебнут, вот как будто чёрт на ухо им нашёптывает. Такие безобразники, что как бы кто из них и безбожником не был! — А ты рассказывай, — хитро подмигнул Ян Войский, — в точности полной, как они. Ничего не добавляй, но и не пропускай. Тогда с них и спрос будет, не с тебя. Если мямлить начнёшь, да запинаться, думая, как сказать поприличней, так история неинтересной выйдет. А бесстыдства казацкие мы тебе заранее простили. — Не простим, если что от себя изменишь или нечаянно забудешь, — пани Богумила поддержала. Миколай с сомнением покосился на Самойловича: — Что ксёндз ещё скажет? Тот только рукой махнул: — Четверть века назад был я хлопцем застенчивым и впечатлительным. А потом весь вышел: как стал людей исповедовать, так краснеть и забыл. А если смутишь меня — заранее прощаю. Ибо знаю: люди такое иногда языками мелят, что лучше бы те языки себе саблями поотрубали. Слабо наше племя, да и я в нём не светоч. Рассказывай! — Ну ладно, — махнул рукой Мыколай. — Вы сами попросили. Мне не пенять. Расскажу в точности, а если не понравится, или слишком непристойным рассказ покажется — не моя в том вина будет. Если брехня всё — тоже не вините, не мною придумано. На том и порешили.