Почти правдивая история

«Я очень был красив тогда; Теперь за семьдесят года Шагнули, — мне ль бояться слов? Немного мужей и юнцов, Вассалов, рыцарей, — со мной Могли поспорить красотой. Был резв я, молод и силен, Не то, что нынче...»2 — При дворе ныне покойного короля Яна Казимира совсем юный шляхтич Иван Мазепа появился в самое подходящее время. Золотой век Польской империи, что тогда не звалась ещё Речью Посполитой и занимала добрую половину Европы, уже заканчивался. Войну одновременно со шведами, с Российской империей и преданными ей запорожскими казаками под предводительством гетмана Богдана Хмельницкого (коий объединил земли Войска Запорожского с Русским царством на Переяславской раде), король проигрывал, и многие польские владения отданы были под русский и казацкий контроль. Король Казимир несколько лет как подписал Виленское перемирие, что спасло Речь Посполитую от полного разгрома и дало ей передышку. Империи нужен был мир и стойкие союзы, в том числе, с Украинской шляхтой. Потому Ян Казимир щедрой рукой жаловал привилегии шляхтичам, принадлежащим к мало-мальски значимым родам по левую да и по правую сторону Днепра, кои поддерживали союз с Речью Посполитой и признавали власть её. Иван же Мазепа родом был из Белой Церкви, что на Киевщине, из украинской православной шляхты. Хлопец учился в Киевско-Могилянской академии, а потом в Иезуитском коллегиуме в Варшаве, легко писал и говорил на шести языках, слагал вирши и манеры имел самые обходительные. Сразу понравился он королю Казимиру, который взял его пажом себе и одарил редкостным расположением. Тому едва ли не главная причина, что в молодые годы красив был будущий гетман, как юный бог. Чуба не носил, кудри пшеничные мягкие не длинно и не коротко стриг, лицо брил, глаза голубые имел, да брови вразлёт, серьга в левом ухе поблёскивает — один сын у матери. Кожа белой да гладкой была, а тело сильным и гибким. Король же наш милостивый большим был ценителем прелестей женских, доблести воинской и, что греха таить, мужскую красоту тоже глаз его привечал. После тех слов Мыколая Скшетуского пан Войский рассмеяться изволил. На что ксёндз Самойлович резонно заметил, что нет в нашем мире праведников божьих. Ни среди шляхты, ни среди кметов. Если и были, давно все перевелись. А кто не грешен? Благородные господа согласно покивали, и пан Скшетуский продолжил. — За все достоинства свои небывалые пришёлся Иван королю по сердцу и вскоре снискал при государе должность главного покойничего. Но жизнь придворная для него не так чтобы сладко текла. Вера его христианская при католическом дворе многим поперек горла стала, и то, что был Иван казак-казаком от макушки до пола — дерзкий, красивый да своевольный. К тому же у дам придворных большой интерес вызывал по причине смекалки и куртуазности редкой. Кавалеры тоже на пажа прекрасного взгляды томные бросали, только тут уж, известное дело, никому из них не обломилось. Иван-то был молод, всего девятнадцать годков, да не глуп и своего благодетеля уважал. А попробуй-ка забалуй! Король Казимир не вспыльчив был, но справедлив. Дам своим любимцам, по странной прихоти, прощал, а вот кавалеров — никогда. Поэтому и берёгся Иван, глупостями не баловался. При дворе королевском было ему чем заняться: дев прекрасных несчитано, балы, охоты, церемонии разные, политика, в коей юный паж с малых лет упражняться стал, да интриги коварнейшие. Спуску тем, кто его задевал, казак не давал, но и сам никогда не нарывался — хитрый сызмальства был и расчётливый не по годам. Но если случалась у него дуэль, всегда выходил из неё победителем, и никто не мог сказать, что не по шляхетски он бьётся или держит себя. Не удивительно, что такого парубка дьявол приметил да запомнил — влюбился Иван хорошо бы в панну на выданье, так нет же — в мужнюю даму, и не простую шляхтянку, а в фрейлену самой Марии Луизы — королевы Речи Посполитой, благодаря которой двор Яна Казимира и был преобразован на французский манер. И добро бы что только фрейлина, так нет же! Пани Тереза, а именно так звали красавицу, что пленила сердце юного лыцаря, была любимой племянницей самого коронного гетмана Ежи Любомирского. Княжна была на семь лет старше Ивана и прекрасна собой, как грозовая ночь. Видно, шляхетская кровь её родичей была настолько чиста, что породила редкой красоты чёрную жемчужину, восхищаться и удивляться коей не переставали все, кто хоть однажды увидел пани Терезу. Вот и наш Иван, как ни держался, но, станцевав однажды кадриль с прелестницей, пропал навеки. — Да как же выглядела эта достойная фрейлина? — спросила пани Войская. — А вот почитай, точно, как вы, прекрасная Ядвига, — ответил пан Скшетуский. — Статная да высокая, между нами сказать, куда той королеве! Волосы — что чёрные змеи, глаза — что у дикой рыси, а норов — только держись! Коль не люб ей — огнем сожжет, а коль люб — счастьем неземным и себя, и предмет своей страсти одарит. — То, видно, у Любомирских в крови, — улыбнулся Ян Вольский и легко сжал пальцы жены, получив в ответ благосклонную улыбку. — Тереза Любомирская замужем была вдругоряд, — так продолжил рассказ пан Мыколай. Первый раз выдали ее совсем юной за близкого родственника самого великого коронного гетмана Феликса Казимира Потоцкого — друга её дяди. Шептались, девушку к браку принудили почитай силой — муж был стар да не люб, хоть и воин отменный. Как бы там ни было, но с молодой супругой сладить он не сумел. Юная Тереза в замке быстро свои порядки навела. В постель свою мужа редко допускала, а потом и вовсе со свету сжила (так люди говорили), став богатой бездетной вдовой в двадцать с небольшим годков. Так оно или нет — кто знает? Только через два года сосватал именитую пани сам король Ян Казимир. Дядя её — Ежи Любомирский — тогда уже был полным коронным гетманом, человеком многоуважаемым, а так же яростным поборником «Золотой вольности». Не поддерживал он королевские реформы, унижающие права шляхты, и вот-вот готов был выступить против них с большим войском. Король же хотел решить дело миром, поэтому присмотрел Терезу для своего близкого родственника, чтобы породниться с коронным гетманом и не обзавестись сильным и опасным врагом. Сейчас-то мы знаем, что с той затеи ничего не вышло, и что в борьбе великой пан Ежи Любомирский побил самого короля, но это совсем другая история. А покудова гетман согласился, и Терезу отдали замуж, да снова не слишком удачно. Мужем прелестной дамы стал сам Казимир Мазовецкий, что из династии Пястов, внук Януша третьего3 и сам-первый воевода Мазовецкий. А это, как известно, не только обширные земли по обе стороны Вислы, но и сам город Варшава, Полоцк и Черск, и еще многие побольше да поменьше. Все в Речи Посполитой знают, что король наш — только лучший из многих, что его избирает шляхта общим собранием, а привилегии шляхты защищает сам господь милостивый. Кто на них посягнет, того гнев божий поразит и злая участь ждёт. Нечего удивляться, что Казимир Мазовецкий в знатности и богатстве совсем королю не уступал. Все добрые господа снова закивали. Известное дело — вон, король Ян Казимир, о котором речь ведётся, рассорился с шляхтой, и чем всё закончилось? Стал в Речи Посполитой новый король — Михайло, избранный из князей Вишневецких — вот и весь сказ. — Но вернёмся же к мужу нашей красавицы. Воевода Казимир был старше Терезы лет на пять, не больше, и при одном только взгляде на него становилось понятно, что в том шляхтиче течёт кровь благородных лыцарей прежних времён. Высокий и широкоплечий, с тонким станом и телом хищного зверя, он походил на свою жену, как брат на сестру. Парик по тогдашней моде не надевал, а свои чёрные, как ночь, кудри носил пониже плеч до лопаток. Кожа у воеводы была белая да ровная, усы тонкие, губы яркие, а глаза под чёрными соболиными бровями такие необычные, что больше пойдёт им сравнение с дамасской сталью — светло-серые и такие острые, что пронзали того, кто посмотрит в них, не хуже кинжалов. Бороду пан Мазовецкий брил, перстни на пальцах носил, одевался дорого и со вкусом. Словом, был он редкостным красавцем, что признавали при дворе и кавалеры, и дамы. Кроме того, князь Казимир слыл отменным воином, а кто видел его на поле бранном, тот никогда не рискнул бы перейти дорогу — с врагами короток был на расправу. Гордый был, но спеси шляхетской не выказывал. И так всем понятно было, что знатностью да благородством, да лыцарской отвагой никому не уступит, так зачем же меряться? Только глупость непомерную проявить, смех вызвать и жизни лишиться. — Хорош князь Казимир был, — похвалила пани Богуслава. — Отчего же второе замужество Терезы вы, милсдарь, несчастным назвали? — А того, госпожа моего сердца, что обвенчался воевода только по настоянию короля своего, а так не хотел он брака этого из-за политики и личных распрей с коронным гетманом. Будучи родственником короля, пан Мазовецкий притеснения шляхты не поддерживал, о чём открыто говорил, но войной идти против государя тоже не желал. А брак этот не только ставил его в двусмысленное положение, но и гордость задевал. Не хотел он жену из рук государя, о чём и просил его не единожды. Не покорись князь Мазовецкий воле королевской иль покорись — всяк плохо. — Так не стоило же королю и настаивать! — воскликнул пан Курцевич. — Не стоило, — вздохнул ксёндз Самойлович. — Только кто из ныне живущих не ошибается? Нет идеальных. И снова с ним все согласились. — Как бы то ни было, — продолжил пан Скшетуский, — все видели, что к жене воевода Мазовецкий с уважением относился, но не было между ними ни тепла, ни взаимности, только холод лютый. Ну а казак наш совсем вскоре извёлся. Дьяволу душу готов был продать за один взгляд красавицы. Долго ли коротко, а стали люди замечать, что и пани Тереза благоволит молодому шляхтичу. То слово доброе молвит, то улыбнётся. А дальше — того больше. Как на княгине платье лазурное, так у Ивана бант на камзоле того же колёру. Как платье лавандовое, так и перевязь у казака точно такая. Как на охоту двор отправится, так Ивана возле фрейлины королевской подмечают. Он коня ей придержит, она цветок сорвёт и к одежде шляхтичу булавкой приколет. Соберутся кавалеры с дамами поболтать, там и пан Мазепа уже затесался — пиитствует, комплиментами княгине сыпет — совсем страха не знает. Все это подмечали, один пан Мазовецкий внимание не обращал. Взглядом скользнёт, улыбнётся холодно да безразлично, и отвернётся. Но однажды случилось то, что случиться должно было. Получил воевода письмо подмётное, неизвестно кем написанное. А в том письме говорилось, что следующей ночью, вот как уедет пан по делам государевым, ждёт неверная жена казака молодого тайно в их загородном поместье. «За парочкой всегда следят Глаза чужие... Мог бы ад Быть полюбезней... Но навряд Был сатана тут виноват.» — Ах, сучий сын! — воевода швырнул наземь письмо и ударил кулаком по столу так, что посуда на пол посыпалась. Приказал позвать соглядатаев тайных и отправил следить за неверной женой и за её воздыхателем. Вскоре соглядатаи донесли: всё так и есть. Ждёт пани Тереза кого-то, наряжается, и шляхтич тоже куда-то на ночь глядя собрался. Тогда пан Казимир не стал торопиться, выехал из поместья в Варшаву, как и собирался, но до города не доехал и стал у тракта ждать. Вот как луна на небе встала, заметили на тракте отряд всадников небольшой, душ пять — то и был Иван Мазепа. В леске возле поместья оставил он людей и один в гости отправился. Князь с коня соскочил, плащ постелил, лёг и ждать стал. Лежит, голову рукой подпёр, соломинку грызёт — ничего на красивом лице прочесть нельзя. Так почти час прошёл. Тут из поместья человек к нему прискакал. — Пора, — говорит, — ваша милость. Пошло злодейство. Поднялся князь, приказал своим людям отряд пана Ивана изловить, а сам к воротам поскакал и вошел в них, в открытые специально по такому случаю. Поводья холопу кинул, сам с небольшим отрядом в комнату жены отправился. Вынул кинжал из-за пояса, аккуратно щеколду на двери поддел да как ногой в дверь ударит! Она со страшным грохотом и распахнулась. А там, Пресвятая Дева Мария! На кровати, шелками застланной, сплетясь в крепких объятьях, лежит жена неверная, а сверху молодой шляхтич дело злое творит! Пан Иван, как был гол, с полюбовницы своей зайцем спрыгнул, только поздно было! — Взять его! — приказал князь. Тут же набежали холопы, схватили, скрутили руки и перед князем на колени шляхтича поставили. Испугался Иван. А кто бы не испугался, как застали бы его безоружного да раздетого, да на чужой жене сверху? А пани Тереза будто и совсем не испугалась. Поднялась медленно, прекрасная как та богиня греческая. Волосы за спину откинула, потянулась кошкой, мужу в глаза спокойно так посмотрела: — Пойду я, — говорит. — В ваших покоях ждать буду. Взяла с кровати покрывало пурпурное, накинула на тело белое, босой была — так мимо мужа королевой к двери и пошла. Рыкнул Казимир зверем, но ничего не сказал. Только проводил её взглядом долгим да странным. Будто в первый раз увидел. «Глушь деревенская; помочь Кто мог бы мне? Дожить до дня Я и не думал: для меня И миги сочтены. С мольбой Воззвал я к деве пресвятой.» Когда за женой двери закрылись, приказал он холопам привязать шляхтича обнажённого к кровати за руки, а самим велел прочь идти. Вышли все, встал пан Казимир возле кровати. Ноги немного расставлены, одна рука на рукояти плётки татарской, большой палец второй руки усы тонкие оглаживает. Молчит да Ивана недобрым взглядом сверлит. — Во имя отца и сына, и святого духа! — вскричал тот. — Вижу, недоброе ты задумал, князь. Так не делай этого, не губи душу! Оставь кару тому, кто право на неё имеет! — Вот и о душе вспомнил, — проронил воевода тихо. — Так о ней раньше думать надобно было. Видно, не в своём ты уме, соколик, коль решил, что рога наставлять мне будешь, да сухим из воды выскочишь. Тут стук в дверь раздался. Князь даже не оглянулся, не отвёл взгляд от тела беспомощного. — Что там? — крикнул. — Изловили супостатов! — голос из-за дверей отвечает. — Так они, милостивый государь, Лешека насмерть застрелили, а Пшемко так саблей изрубили, что еле дышит, к утру, глядишь, представится. — Мучить убивцев, — приказал князь, — Да так, чтобы чувствовали, что помирают. Дознаться, всех ли изловили, или кто убёг. Потом повесить. — Пресвятая Богородица! — снова Иван воскликнул. — Кем ты считаешь себя, коль перед богом судьёй и палачём назначился! — Кем я считаю себя, тебе без разницы, — усмехнулся князь. — Слышишь, стук во дворе? То для тебя мои холопы кол вострят. Шкуру живьем спущу, — и снова взялся за плётку, что на поясе висела, — а потом на кол посадить велю. До утра доживешь — камень на шею — и в реку, а если раньше подохнешь — так уже и без разницы, куда падаль выкинут. Отпевать тебя, Иван, точно никто не станет, не надейся. В том слово шляхтича тебе даю! — Не боишься ты кары божьей, так побойся земной! Что как король узнает про твоё злодейство лютое? — А как же он узнает? — мрачно князь улыбнулся. — Полюбовницу твою, жену мою неверную, велю собаками затравить, а как спросят — холопы скажут, случайно вырвались. Схороним, поплачем да забудется. А куда худородный шляхтич сгинул, так князь о каждом шелудивом псе, куда бежит, знать и не должен. — Пощади! — тут взмолился Иван. — Не меня, жену свою пощади, пан воевода! Не виновата Тереза. Опоил я её, околдовал! Ласки её страстно желал, тела белого, взгляда нежного! Хочешь, крест целовать в том буду, что только моя вина во всём! — Околдовал, говоришь? — удивлённо и весело поднял брови князь. — Так ты, казак, к тому же, колдун оказался? Присел на кровать да на бедро голое руку положил. — Не колдун я, — отвечает Иван, а сам аж зашипел: рука легко лежит, да жаром, как адова сковородка печёт. — Но заговор тайный знаю. Кормилица моя с-под Пырятина родом. Ведьмой была, как все бабы там — она и научила. — Ой, врешь, казак! — Не вру! Истинный крест, не вру! Пощади Терезу, за это всё, что хочешь, проси! — Что же у тебя есть такого, что надобно мне? — поднял насмешливо бровь Казимир. — Разве что... И, глядя в глаза, медленно провел по голой ноге Ивана от паха до колена. Вздрогнул тот, щёки стыдным огнём вспыхнули — понял, на что проклятый лях намекает. — Тебя, не надейся, не пощажу, — тихо сказал князь, — Прелюбодей — он хуже разбойника, то всем известно. А Терезе прощение заслужить можешь. Послушным будешь — не трону её. В монастырь отпущу. Свои и мои грехи замаливать . — Не обманешь? — Слово шляхтича — не дым. — Ну, коль так, — согласился Иван. И раскинулся на кровати, как позволяли верёвки. — Ох, казак! — рассмеялся пан Казимир. — Да ты, я смотрю, обучен ноги раздвигать. Хорошо службу знаешь. — А то не твоего ума дело! — взвился Иван. — Волен ты меня мучить, волен и убить, только перед кем мне ноги раздвигать, не тебе решать! — То и верно, — грозно сверкнул очами князь. — Любовь, коня и короля шляхтич выбирает для себя сам, так господь велел! Но не думай, что полежишь ты бревном, девкой под нелюбимым мужем, тем и закончится. Если хотел бы взять тебя быстро, никакого договору бы не было. Связал бы покрепче или холопам держать велел. — Помилуй! — вскричал Иван. — Пусть между нами останется! — Пусть останется, а ты взамен постарайся меня не расстраивать. Так честно будет. Встал с кровати, налил в кубок вина из бутылки, что на столе стояла, подошёл к догорающему камину и поставил тот кубок прямо на угли. А когда нагрелось вино, достал из кисета щепотку порошка и кинул в него. А что не табак — понял Иван сразу. В комнате запахло полынью и ещё чем-то травяным и приятным. Князь взял кубок в руки, подошел к кровати, вынул кинжал из ножен второй рукой, верёвки разрезал, а кинжал в угол подальше отшвырнул. Иван сел, стал разминать ноющие запястья. — Пей, — протянул ему кубок Казимир. — До дна пей. Не бойся, не отравлю, просто расслабишься. Иван решил не противиться, взял кубок, пригубил — сладкое вино с терпкой горчинкой потекло по жилам раскалённым булатом, в миг сделав тело легким, словно перо на ветру. Казимир пристально смотрел в его лицо, и когда бледная кожа шляхтича порозовела, а щёки окрасил лёгкий румянец, поставил на стол пустой кубок и стал медленно расстёгивать длинный, почти до пола, гранатовый камзол с богатым золотым шитьем. Потом, не отводя глаз от обнажённого прекрасного тела молодого шляхтича, снял сапоги, штаны и исподнее и предстал перед Иваном во всей своей пугающей красоте. Как мускулистое тело молодого казака являло собой пример здоровой юности, так тело пана Казимира сияло зрелой мужественностью и лыцарской силой. Гладкие плечи его и гибкий стан бугрились мышцами бывалого воина, на широкой груди белели старые шрамы, несильно видные на светлой коже, чёрные блестящие волосы воевода забросил за спину, стальные глаза горели бесовским пламенем, а крепкий меч меж ног намекал, что этой ночью козаку нелегко придётся. Иван был красив, как юный ангел, Казимир Мазовецкий был дьявольски прекрасен. Он снова опустился на кровать и по-хозяйски огладил принадлежащее ему на эту ночь тело. Длинные умелые пальцы князя грубо, но так приятно прошлись по ставшей чувствительной коже, бесовские глаза смотрели будто в душу, жёсткие губы почти ласково шепнули: — Не хочу тебе неволити. Відпусти себе. Подаруй мені владу до світанку.4 От этих слов голова у Ивана легко закружилась, он и не заметил, как выполнил просьбу, сам не понял, в какой миг тело его настигла сладкая истома, а казацкое достоинство стало предательски наливаться силой. Тогда Казимир нагнулся, и, приобняв за талию, стал целовать ему губы. Да так жарко и сладко, что враз Иван забыл, просто не стал думать, что перед ним будущий мучитель его и убийца. Так ему хотелось забыться, оказаться под сильным телом князя, почувствовать власть над собой и ярость его желания. Пусть бы делал всё, что ему вздумается. Пусть бы хоть силой взял! Да какой там силой! В эту минуту Иван добровольно готов был выполнить любой приказ, любую прихоть Казимира, пусть только потребует, а потом пусть даже накажет, хоть и убьёт, только не передумает! Душа горела, молодое естество вожделело постыдных ласк и уже торопило, добровольно молило взять хоть и грубо, лишь бы скорее. Тут князь снова заглянул Ивану в лицо — твёрдый рот тронула лёгкая улыбка — и, потянувшись хищным зверем, лёг он рядом, прижимая к себе и шепча на ухо лживые слова любви. Но в эти минуты казак верил в них, как в гнев божий. Меж тем, ласки Казимира становились настойчивее, шея огнём горела от жарких поцелуев, ровные зубы князя нежно покусывали ухо, сильные пальцы нарочито грубо и так приятно играли истомленными сосками. Иван сам не понял, когда стал сладко стонать и томно изгибаться в умелых руках, когда широко и призывно раскинул ноги, согнув колени. Из-под прикрытых век увидел он, что Казимир плеснул из склянки масло себе на пальцы, а потом сладкая судорога свела тело шляхтича от ног до макушки — то сильные пальцы вторглись, нашли вход в тело, сковав его сладкой мукой. Чтоб не стонать развратной девкой, Иван рычал сквозь сжатые зубы, скалился, запрокидывая голову и подставляя под поцелуи беззащитную шею. Князь не спешил. Он оказался опытным и неторопливым любовником, знавшим, как вести эту игру, уберечь от боли себя и доставить наслаждение тому, с кем делил на двоих ночь. И когда он, опустившись на колени, положил ноги Ивана себе на плечи, тот уже готов был рыдать, из последних сил сдерживая кипящую в груди страсть. Почувствовав в себе немалое копьё князя, выгнулся он дугой, исторгнув из груди громкий крик боли и удовольствия, но держали его крепко, и на мгновение Иван вправду почувствовал себя насаженным на крепкий горячий кол, задрожал и вцепился руками в покрывало. Тогда князь снова остановился, нежно сцеловал потёкшую по щеке слезу и стал умело ласкать рукой оружие казака. От такой ласки страх вмиг покинул Ивана, уступив место сладостному восторгу, и он сам закинул ногу на поясницу князю, толкая, торопя его и прося жарче стараться. Вскоре излился он себе на живот мутными каплями влаги, всхлипнул последний раз и замер, тяжело дыша. С ошалелыми, широко распахнутыми глазами не мигая смотрел, как Казимир, длинно выдохнув и прикрыв глаза, выходит из него, а потом накрывает своим телом, слегка опираясь на локти. — Добрый казак, — тихо похвалил его князь, целуя влажный висок. — Отдохни немного, заслужил. И Иван, тут же, как в преисподнюю, прямо под Казимиром провалился в сладкий сон. А проснулся от того, что тот, лёжа сбоку, ласкает рукой его вновь налившийся силой клинок, обнимая второй рукой и крепко прижимая спиной к груди. — Проснулся? Вот и славно, — шепнул воевода. — Становись теперь на четвереньки. И снова Иван послушался беспрекословно, а что причиной тому было: выпитое вино, вновь жарким огнём вспыхнувшее желание, отданный правильно приказ, ослушаться которого не в силах ни один воин, или всё сразу — то непонятно было, да и не так важно. Но уже через мгновение Иван оказался на коленях и, прогнувшись в спине, бесстыдно подставлял зад, к которому Казимир тут же припал жадными губами. Поцеловал нежно, похвалил за послушание и тихо шепнул: — Как хочешь, чтобы взял тебя теперь? Жёстко, как коня норовистого или нежно, как панну трепетную? — Жёстко уже было, — хрипло Иван шепчет. — Нежно хочу, как панну, — и зарумянился. Лицо в подушки ткнул, чтобы Казимир его смущения не видел и руки под голову положил. Рассмеялся воевода довольно: — Ай, казак, после горького да горячего, сладкое, гляжу, любишь! Так и я такое люблю. Будет по-твоему. Покажу, чему в крымских землях научился. Раздвинул ноги Ивана пошире, да к входу его губами припал. Охнул Иван от неожиданности, от удовольствия и от стыда сладкого, задрожал всем телом, ртом воздух хватает, совсем ничего сказать не может. — Не молчи, казак. Порадуй меня, — змеем-искусителем Казимир шепчет. — Покажи, как тебе ласки мои нравятся. Не бойся, никто нас не услышит. А сам бесстыжим языком такое вытворяет — казак никогда и не знал, что оно так бывает. Застонал Иван в голос, не выдержал. Ноги шире развёл. Казимир его знай ублажает: усы тонкие кожу щекочут, быстрый язык припухший после прошлого соития вход ласкает. Стонет Иван, не стесняется, аж все губы в кровь искусал, так нравится. Потом князь за бёдра его рукой обнял, в кулак клинок казацкий нежно взял и тут же в зад своим клинком толкнулся. Иван противиться и не подумал, сам наделся на оружие князево. — Ах, хорош парубок! — пан шепчет, — Всего меня принять смог. Такого коня объезжать — одно удовольствие, — и стал Ивана огуливать, как тому нравится — неспешно, глубоко да нежно. С Ивана пот градом катит, совсем уж бесстыдно стонет он, князю ласкать себя помогает. Наконец, излился ему в кулак и еле живой на постель упал, мигом заснул, даже сказать ничего не успел и проснулся только на рассвете. Князь, уже одетый, стоял у окна к кровати спиной. Лица было не видно — волосы чёрные, да спину в богатом гранатовом камзоле, ловко облегающем широкие плечи, да стройную талию, перепоясанную широким, шитым золотом поясом. Иван потянулся, слушая своё тело: кости целы, и не болит нигде, лишь слегка зад саднит да широкие царапины на плечах и спине — знаки горячей страсти Казимира — пекут. Но то даже приятно. И тут вдруг вспомнил Иван, что его дальше ждёт. Что не будет больше ни ночей жарких, ни рук властных на его бёдрах. Не посмотрит больше на него пан Казимир, как смотрел — ласково да насмешливо, не поцелует тело сильное. Не будет любви запретной, сладкой, да и вообще никакой любви не будет — ни с девами юными и ни с кем иным, даже с самим собою. Ждёт парубка смерть долгая и мучительная, ну а после смерти — что заслужил — гиены огненные тело его юное на куски вечность рвать будут, и не придёт никто, не спасёт, не помолится за грехи тяжкие. А если и помолится, то до бога молитва точно не долетит. Обещал Казимир не отпетым в сырую землю закопать или в реке, как собаку утопить — так оно и будет. Воевода Мазовецкий, то всяк знает, слов на ветер не бросает. Хорошо хоть Терезе жизнь оставит. Может, она за пропавшего казака богу свечку поставит да попросит. И так себя жалко Ивану стало, что, как ни держался, чтобы не разрыдаться, как зубы ни сжимал, а потекла по щеке у него слеза предательская. Тут пан Казимир повернулся, да так ловко, что в секунду возле кровати очутился и подушкой большого пальца ту слезу медленно стёр, кончиком языка влагу с пальца слизал, а потом, по обыкновению своему, снова в глаза заглянул пристально и строго. И улыбнулся вдруг, показав зубы белые. От этой улыбки потекли слёзы по щекам Ивана ручьём — не удержать. Хорошо, хоть бы не всхлипывать да носом не шмыгать. — Не смотри на меня, Казимир, — Иван просит. — Не хочу, чтобы ты подумал, будто смерти боюсь. — Не могу ни простить я тебя, казак, ни пощадить, — говорит задумчиво воевода. — Слово шляхтича крепче алмаза. Только половину угроз этой ночью я уже исполнил. Шкуру с тебя спустить обещал — спустил, — и пан медленно провёл пальцами по широким царапинам на плечах крепких, легко коснулся следов поцелуев и укусов на шее. Да так, что Иван зашипел и отпрянул, со злостью чувствуя, как тело вновь охватывает желание — вот же бесов лях! — На кол я тебя тоже, получается, посадил, — продолжил задумчиво тот, меж делом, — да не один раз, — и щеки Ивана вновь огнём запылали. — А топить тебя живого — невелика честь. Выходит, дело за малым стало. Как с жизнью проститься хочешь, казак? Выбирай смерть лёгкую, какую пожелаешь. Обрадовался Иван, разулыбался дураком — самому стыдно стало. Будто не на тот свет воевода дорожку выбрать предлагал, а полковником сделал. — Прикажи, князь, людям своим стрельнуть мне в грудь из пистоля. Потом хоть топи, а хоть и закапывай. Только богом прошу, ваша милость, пусть отпоют меня тайно и пусть поп православный над телом моим читает. Ничего не сказал Казимир, только кивнул — будь по-твоему. А тут и в дверь постучали. — Что опять? — спрашивает князь. — Ваша милость! — голос из-за двери отвечает. — С тех супостатов, что вы вчера вешать приказали, так один убёг. — Ах, шельмы! — зарычал князь и кубком в дверь запустил, тот аж сплюснулся. Но щеколду пан не открыл. — Не гневайся, милостивый государь, — снова появился дрожащий голос. — Он ещё до всего убёг. А мы, как убивцев мучить зачали, они во всём и признались. Только тогда их повесили. Хорунжий Вилджек приказал малым отрядом беглого ловить. Гнали его, ваша милость, аж до Варшавы, да не догнали — почти на час впереди был. А сейчас гонец от пана хорунжего прискакал — лошадь в мыле, падёт не ровен час. Тот супостат беглый прямиком в королевский дворец поскакал. Впустили его, а вскоре гонец оттудова выехал. Гонца пан Вилджек проследить велел — король городской гарнизон по тревоге поднять приказал. Люди в сёдлах, но пока ждут, а чего ждут — то хорунжему неведомо. Он Маржеку самую быструю лошадь взять велел и к вам с донесением послал. Поторопитесь, пан, часа два, и драгуны тут будут. — Добро, — успокоился князь. — Теперь вон пошли. — Знаю я, чего солдаты ждали, — усмехнулся он Ивану. — Убей меня молнией, если не сам король наш милостивый в гости сюда заявится. — Не шуткуй, пан воевода, — скривился Иван. — За яким бесом королю простой шляхтич надобен? Не станет государь перед всем двором срамиться. — Ой станет, Иван, ой станет! — рассмеялся весело Казимир. — Есть такие кушанья, от которых, раз попробовав, отказаться сложно. А у короля и повод имеется. Жена-то моя из Любомирских. Зачем королю раздоры с коронным гетманом? Вразумлять меня едет. Заодно и пажа своего спасать, если успеется. Подумал-подумал Иван — а князь-то прав. — Ладно, — говорит. — Тогда зачем время тянуть? Пошли на двор, убивать меня будешь. Плащ свой накинул, как был голым, так и пошёл. А какая уж разница? Через полчаса и никакой. Вышли во двор. Посреди него кол забитый торчит. Ивана от вида такого едва чувств не лишился, но устоял. Попросил разрешения помолиться перед смертью. «Отче наш» прочёл, «Богородице». — Готов я, — говорит. — Куда становиться? Князь только головой покачал: — А знаешь, Иван. Прав ты. И впрямь, кто я такой, чтобы суд вершить? Сам грешен, да не единожды. Решил я. Отдам тебя, казак, на божий суд. Пусть господь думает, жить тебе или умереть. К холопам повернулся, приказал: — Ведите жеребца необъезженного. Того, что третьего дня я в табуне изловил. Побежали. Ведут коня на растяжках, татарина дикого, еле три здоровенных воина его удерживают. Конь храпит, бешено глазами косит да шарахается. — Привяжите, — князь приказывает, — охальника этого, как есть голым, коню к спине. За улюлюкали люди княжьи, холопы засмеялись. Стали шуточки скабрезные отпускать. Схватили Ивана, на спину коню давай прилаживать, кожаными ремнями прикручивать. Спиной вниз, ногами к хвосту. — Так вот какой у тебя божий суд! — Иван закричал. — Этот дикий зверь меня за собой волочь будет, пока не убьет насмерть. А если на спину кинется, то и сразу задавит! — Значит, такова воля господа нашего, — холодно князь отвечает. Тут понял Иван, что не будет ему лёгкой смерти, от ужаса чувств лишился, а когда в себя пришёл, был уже крепко к коню привязан. Подошёл к нему Казимир, наклонился к самому уху: — Ну, прощавай, козак, або до зустрічі — то вже як складеться, — шепнул. — Не забуду тебе. Якщо живим залишишся, повертайся. Я буду чекати.5 И горячим дыханием щёку, как огнём опалил. — А коль обещал я из пистоля стрельнуть, так и это обещание сдержу, — громко уже сказал и пистолет из-за пояса заряженный вынул. Тут ворота настежь распахнули. Воевода в воздух над ухом коня пальнул, воины растяжки отпустили, а сзади ещё и плёткой хорошенько татарину по крупу добавили. Взвился он свечой и, не разбирая дороги, понёсся в редеющую мглу, а вслед ему нёсся обидный свист и весёлые выкрики.