рядом с тобой я всегда тише;

Птица говорит: — Так нужно! Птица вопит: — Пошла вон, чего ты ждешь! Птица царапает ей лицо, выпихивая из камеры, и Оля не сопротивляется. Почему-то всякий раз сжимает зубы и терпит. Изредка позволяет себе язвительный комментарий, но лишний раз старается не провоцировать эту другую. Не ее. Им нельзя видеться, не стоит. Это может подорвать весь план, это может привлечь внимание Рубинштейна, даже навлечь на их головы ищейку Ингу Гром раньше времени, но Оля ничего с собой сделать не может. Утаскивает пару-другую красных капсул и проникает в психушку, потому что внутри все зудит так сильно, что ни успокоить, ни уговорить себя держаться подальше не получится. Соня жмется к ее рукам, носом утыкается в шею и плачет от усталости. Они даже не говорят, но Оле и говорить с ней не нужно, чтобы понять, как сильно все это уничтожает ее — ее Соню, а не ту другую, одержимую местью и желанием рвать на части. (Оля и сама рвать хочет. Выпотрошить эту ментовскую тварь, что сотворила такое с ее женщиной. Размотать кишки и расшвырять по стенам, выпустить всю обойму в тупую башку, искорежив счастливое лицо, что теперь с каждого билборда смотрит, будто издеваясь.) Оля гладит Соню по голове, целует в макушку в который уже по счету раз и пытается унять бурлящую ярость. — Не оставляй меня с ней наедине, — еле шевеля губами, просит Соня. — Он вечно меня с ней оставляет. Рубинштейн становится следующим после Гром в списке для расправы. Оля знает, что это бесчеловечно. Оля помнит, как Влада ей пальцем тыкала в грудь и насмешливо уверяла, что сохранить вшивую человечность не получится, что все тут собравшиеся оскотинились и она тоже оскотинится. Не верила. Молодая была, глупая. Не верила. А вот ведь Дракон ее всегда насквозь видела. Или просто по своему опыту говорила. — Я заберу тебя, обещаю. Уничтожу эту мусорную тварь и… Соня всхлипывает, у Оли сил не находится закончить фразу. Она похудевшая, слишком легкая, и особого труда не составляет перехватить ее поудобнее и подтянуть так, чтобы обнять за пояс, а щекой прижаться к виску. Забрать ее. Прямо сейчас взять и вынести. Ее же никто не остановит. Она сможет даже с одной свободной рукой пробить им путь наружу, если кто-то поднимет тревогу. Но что-то не позволяет, что-то держит ее как на коротком поводке, и Оля себя ненавидит за это так сильно, что сама разве что не ревет. — Спрячь их, ладно, — тихо произносит она, впихивая Соне в ладонь пару капсул. — Хоть в волосы, хоть в трусы. Куда к тебе точно не полезут. Будет совсем паршиво — выпьешь. Соня даже таблетки брать у нее боится. Крепче впивается грязными пальцами в ее шею и качает головой. — Узнает. Он все знает, у него тут глаза везде. Не везде, думает Оля. Рубинштейн слепой, как и любой другой самонадеянный мужик. Слепой, как и Хольт, возомнивший себя богом. Они все конченные идиоты, не видящие дальше своего самомнения. — Возьми, — настаивает она, вкладывает капсулы в ладонь и помогает Соне сжать их в кулак. — Она изведет тебя, если ты не будешь делать перерывы. — Она постоянно такая злая. Она так ненавидит меня, Оль. Особенно за тебя. Оля целует Соню в щеки, целует в лоб и несколько раз коротко в губы. Старается ей улыбаться, убирая тусклые рыжие пряди от лица, и носом жмется к ее щеке. Потому что Олю позвала не та, другая. Не за ту Оля будет рвать глотки, закручивая отверткой очередной механизм взрывного устройства. Не за ту, но за них обеих. И именно поэтому Птица так зла в последнее время. Потому что тоже чувствует слабость. Чувствует уязвимость и желание быть не одной. — Я заберу тебя, слышишь? — снова обещает Оля, когда их украденное время заканчивается. Снимать Соню со своих коленей нет никаких сил, все внутри сопротивляется, но она справляется. Усаживает ее на тонкий матрац и гладит по щеке. — Расправляюсь с этими тварями и увезу тебя как можно дальше отсюда. Соня кивает. Поджимает сухие губы, в глаза заглядывает. Оля целует ее в губы коротко, будто боится повредить и без того сломанную и видавшую многое куклу. Лбом прижимается к ее лбу и чуть сжимает рыжие волосы у корней на затылке. — Никогда тебя одну не оставлю, слышишь, Сонь? Слышит, точно слышит. Потому что порывисто стискивает в объятиях так крепко, что на мгновение Олю парализует. Она думает: вернулась раньше времени. Думает: вцепилась своей птичьей хваткой и сейчас начнет представление. Но сухие губы оставляют мягкий поцелуй колючих пересохших губ на челюсти, и это все равно, что напоминание — Соня здесь, Соня всегда будет здесь. Делить одну голову с пернатой сумасшедшей, но выживать. Тянуться к Оле и давать ей силу бороться. А бороться за нее Оля научилась еще в детстве.