Держась за руки

Это случилось десятого сентября. Я сидел за кампусом на лужайке и просматривал лист рекомендуемой литературы по изучению материалов от профессора Вангера по теме семестра: «Литература востока сквозь года». Нужно было проверить, ничего ли я не упустил. Возле меня сидел Витольд Нёллер и лениво листал газету. - Всё-таки Румыния уступила. – со смешком проинформировал он, смотря на меня в ожидании встречного вопроса. Я выдохнул, отложил лист на газон и опустился прохладную траву. -Уступила в чём? – спросил я, зевая. Мне пришлось встать сегодня поскорее, чтобы забежать по дороге в книжный магазин мистера Швайнца, ведь не смотря на то, что я оставил в ежедневнике сам себе записку о том, чтобы купить ещё два блокнота для урока Истории древнего мира и Лингвистики, почему-то это опять вылетело у меня из головы. Так что пришлось делать это перед утренними парами. Это был хороший, тёплый день. Не было даже и намёка на то, что лето уже закончилось. В воздухе стояла духота, и всё прятались под тенью деревьев, чтобы почитать, поболтать или просто поспать во время паузы между уроками. Первокурсники активно пытались завести знакомство со студентами старших курсов, чтобы те объяснили им как, где, что и когда. У меня для этого был лично я сам. Я планировал поступить в Берлинский университет имени Гумбольдта ещё когда перешёл на обучение в специализированную гимназию с гуманитарным наклонением три года назад. Поэтому за это время я узнал всё и про всех. Отец, конечно, не был очень доволен. Он хотел, чтобы я занимался дипломатическими и ораторскими науками, чтобы потом мог работать в рейхстаге. Но моё положение давало мне преимущество. Отец понимал, что я не могу работать в стрессовых обстановках, так как это сразу вызывало у меня приступы. Думаю, только поэтому он не отправил меня учить военное дело, как моего старшего брата, и не стал сильно возмущаться, когда я не захотел заниматься политикой. У меня всегда было оправдание – моя болезнь. Только по этой причине отец уступал моей воле, и за эти годы я уже знал, как можно этим пользоваться. Ещё в Июле, когда я приезжал сюда вместе с гер Ренненкампфом для подачи документов, я познакомился с деканом нашего факультета и взял всё материалы, которые мне были нужны для изучения предметов. За лето я всё прочитал. Я хотел только совершенствовать свои знания в университете, а не приходить за ними. Я считал, что только так я могу полностью понять и запомнить всё, что мне требовалось для работы и жизни после окончания. Только так я мог добиться успеха не только из-за имени моего отца. Я знал, что меня точно возьмут в универ только как увидят мою фамилию, но несмотря на это у меня были превосходные оценки и рекомендации от учителей с гимназии. Это меня утешало. Это говорило, что во мне есть ещё что-то помимо фамилии. - Они подписали договор и вернули Южную Добруджу Болгарии. – сказал он, перелистывая на следующую страницу. - Впечатляет. – ответил я без каких-либо эмоций. Вся эта тема меня не особо интересовала, от чего некоторые личности даже возмущались в мой адрес по поводу того, что как сын такого великого человека не интересуется столь важными для страны делами? С начала я возмущался в ответ, потом стал игнорировать, а теперь, после длительного разговора с отцом о том, что моё поведение может принести семье проблемы, я изображаю некий фальшивый интерес, дабы избежать с ним конфликтов. Каждое утро все собирались в кофейнях возле своих жилых домов обсудить заголовки газет, рассказать о своих впечатлениях о новостях (которые чуть ли не каждый день будто кричали шокирующими заголовками), поделиться мнением и в очередной раз преподнести великого и славного фюрера. Я тоже когда-то любил читать утренние газеты по дороге в гимназию, либо же спуститься за ними и свежими круассанами в воскресенье. Но это время прошло, я устал читать об одном и том же. - Как поживает твой брат? – спросил Витольд, отложив газету. Я отвлёкся от раздумий и посмотрел на друга. - Отлично. – ответил я и засмотрелся на белок, которые прыгали по веткам дуба, под которым мы сидели. - Я видел снимок в газете, он стоял в нескольких шагах от фюрера на съезде в Бреннере. - Да, отец взял его с собой в поездку. – подтвердил я. - Уверен, его ждёт великое будущее. – сказал Витольд, возвращаясь к чтению. Я помню, как меня зацепили эти слова. В очередной раз. Я уже устал слушать от всех о своём великом брате Фритце Лихтенберге, сыне Гюнтера Лихтенберга – генерала лейтенанта. Куда чаще люди спрашивали о его делах, нежели о моих. Я чувствовал себя ассистентом Фритца, а не его братом. В глазах других я был для семьи неким позором, изгоем. Многие даже говорили, что моя мама зачала меня не с моим отцом, будто этим всё объяснялось. Сколько я страдал по этому поводу, и сам не сосчитаю. Но со временем я понял, что если все эти обиды не замуровать глубоко в душе и не дать им ранить себя, я очень скоро сойду с ума. Так что я пытался свыкнуться с этим – прелестями жизни со знаменитыми родственниками, которые были гордостью для нации. - Я тоже. В тот день я видел Витольда Нёллера в последний раз. Через некоторое время, его отправили на фронт в Югославию, дальнейшая судьба парня мне была не известна. Для меня было странно слышать об этом, так как Витольд был со знаменитой и богатой берлинской семьи, но как я узнал потом, его отец пытался незаконно уехать со всей семьей и состоянием( которое, к слову, почти всё было подарено государством, так как он был артистом и активно пропагандировал в своих песнях нацистскую партию) в Швецию. Думаю, это и стало наказанием от рейха. Пауза подходила к концу, всё начали собирать свои портфели, заканчивать есть, болтать и веселиться. Ребята с кафедры знаний скандинавских языков закончили играть в бадминтон и даже лентяй Витольд поднялся с газона, встряхнул от крошек рубашку и кинув короткое «увидимся» в мою сторону, отправился ко входу в кампус. Тогда и прозвучал первый взрыв. По моему телу прошла сильная и мерзкая вибрация, земля под ногами задрожала. Взрывная волна так же не заставила себя долго ждать и взъерошила ветви деревьев, застучала открытыми оконными рамами. Отовсюду послышались крики, я поднял голову и увидел далеко в небе маленькие точки военных самолетов. До меня не сразу дошло, что происходит. Я смотрел будто завороженный. За первым взрывом прозвучал второй, через несколько мгновений и третий. Мне казалось, что с каждым разом взрывы всё больше и больше приближаются. Крики усилились, моё тело пробила дрожь. Вот только уже не из-за вибраций земли, а паники. Я схватился с места и начал бежать ко входу кампуса. Включились городские сирены и объявления с приказаниями спрятаться в укрытиях. Все толпились возле дверей, пытаясь протиснуться во внутрь. У нас были учебные тревоги. И мы знали, что нужно делать в таких ситуациях. Только вот паника снесла всем здравый ум. Опять прозвучал взрыв. На этот раз он был настолько близко, что взрывной волной меня сбило с ног и в ушах повис гул. Сердце бешено колотило. В голове крутилась мысль, что следующая бомба упадёт мне прямо на плечи. Я хотел подняться, но тут меня больно ударили в бок. Потом наступили на руку, плечи, опять на руку. По мне просто бежала толпа студентов. Мои попытки подняться кончались только тем, что кто-то лишь спотыкался об меня и тоже падал, повалив меня на землю. Я прикрыл голову руками и остался лежать на месте, чтобы не усугублять ситуацию ещё больше. Тогда кто-то сильно ударил меня ногой в левое ухо, и всё вокруг потемнело на несколько минут. Голоса, крики, взрывы…всё смешалось в один невыносимый гул в моей голове. Мне захотелось закричать, только чтобы не слышать этого. Когда я более-менее пришёл в себя, я лежал на заднем дворе абсолютно один. Взрывы продолжались, и вот я увидел, как взорвалось здание музея справа от меня. Я опять накрыл голову руками, услышал, как в воздухе пролетают осколки кирпича и штукатурки, слышал эти крики, зовы о помощи и очередные взрывы, которые дырявили весь город. Я повернулся на спину и увидел, что самолеты пролетают прямо надо мной. Тогда меня будто током ударило. Я резко поднялся и побежал к первому укрытию – подсобному помещению, где находились старые обогревательные печи. Забежав туда, я сразу осмотрел помещение в поиске какого-то подземного укрытия, и спустя мгновение увидел в полу люк. Подняв его, я спустился в маленькую комнату, где находился инвентарь и мешки с картошкой и прочими овощами, с которых готовили обеды в столовой. Я понимал, что если бомба упадёт где-то рядом, то меня просто похоронит под строительным мусором. Но менять положение уже было поздно. Всё мое тело болело, в голове всё ещё гудело и на ногу было больно наступать. Это не был перелом. Однажды я сломил ногу в детстве и помню, какая это боль. Думаю, что это максимум трещина. Но скорее всего сильный ушиб. Я сел на мешки и ждал. В помещении горела только одна лампа накаливания, но и она потухла после самого сильного взрыва, от которого здание подсобки затрясло как в агонии. С досок, которыми был устелен потолок, мелкими кусками посыпалась штукатурка. Мне казалось, что после каждого взрыва мое сердце на секунду останавливалось. По мимо страха, я начал наконец-то задумываться о происходящим, а не только о спасении своей жизни. На Берлин, на мой родной Берлин скидывали бомбы! Меня накрыла вторая волна ужаса от понимания этого факта. Как это возможно? Ведь как бы я не интересовался ходом войны, но всё же рейх вселил нам спокойство и гарантию безопасности. Так же здесь играла роль величия и гордости нашей страны. Не сам ли фюрер говорил о непобедимости немецкой нации? И как он мог допустить, чтобы ранили само сердце страны, куда добраться должно быть сложнее всего? Что тогда говорить о других городах страны? Страх накаливал всё с большей силой. Неужели сейчас нигде не безопасно? Я понимал, что мы ведем войну. Но я никогда не думал, что она может вот так вот коснуться меня. Тогда я просидел в подвале подсобки до самого вечера. Меня бросало в дрожь от мыслей о том, что как только я выйду, бомбы начнут падать опять. А может быть город захвачен англо-французской армией и сейчас они расстреливают мирное население и грабят дома. В голове кроилось тысячи мыслей, одна от другой была хуже. Когда спустя несколько часов я услышал шаги на верху, меня бросило в жар. В груди сразу сжалось и мне стало тяжело дышать. Я ухватился за грудь и на минуту чуть не умер от шока, мне показалось, что я оставил свой портфель с каплями на улице. Но вслепую пройдясь по мешкам, я нащупал свой рюкзак, бутыль воды и капли теофиллина. Смешав их с водой, я принял лекарство и стал тихо ждать. Я не знал о чём и думать, самой страшной мыслю было то, что это могут быть не немцы, и тогда меня просто расстреляют в какой-то подсобке. Вот так жалко закончиться моя жизнь. Но каким было моё облегчение, когда ко мне спустился человек в форме, посветил фонариком в лицо и сказал: - гер Лихтенберг младший? Это были папины солдаты, они привели меня к нему внутрь университета. Отец смотрел в окно, и повернувшись ко мне, без слов подошел и обнял. - Я очень рад, что ты цел, сын. – тихо прошептал он мне в макушку. Наверное, это был самый мягкий жест от него в мою сторону за всю жизнь. Мне хотелось заплакать от перенапряжения, но я не стал. Я смотрел через его плечо в окно и видел, как плачет раненный Берлин. Несколько ближайших зданий всё еще пожирало пламя, грузовики развозили людей, оставшихся без дома, строительный мусор, раненных. Солдат было больше, чем мирных жителей. Задели даже Бранденбургские врата. Мне казалось, что настал конец света. И самым ужасным было то, что всё произошло в какие то считанные минуты и я даже понять не успел, как моя нормальная жизнь отправиться в прошлое. Мне не верилось, что наш мирный, счастливый и любимый город могут так изменить, выбить из него всё хорошее. Хотя это был только первый обстрел и не пострадала даже и треть города, я не мог поверить в то, что кто-то мог покуситься на город. Изуродовать его. Десятое сентября запомнилось мне тем, что это был мой последний обычный день в Берлине. Больше таких не было.