Держась за руки

В тот вечер папа собрал у нас в доме совет майоров. Я не знал, о чем они разговаривали, фрау Ингрид сказала мне, что я не должен выходить со своей комнаты и сама скрылась в своей спальне. Я видел, как Фритц тоже заходил в кабинет, и я думал, что возможно у меня получиться узнать от брата что-то, но он все более ставал похожим на отца и повторял, что это государственная тайна, так что я не особо надеялся. Моментами мне было грустно от того, что из-за его службы мы отдалились. Фритц был старше меня на пять лет, но мы всегда общались на одном уровне. В детстве он брал меня с собой играть с его друзьями в прятки, рассказывал о своих успехах и переживаниях, делал за меня домашнюю роботу, с которой я не мог разобраться. И наша дружба оборвалась одним случаем. Мне было десять лет. Все ребята с улицы разъехались летом кто куда, и я решился порыться в папином кабинете от скуки несмотря на то, что это было строго запрещено. Я случайно задел флакончик с чернилами для ручки, они разлились на старый антикварный стол, полностью его запачкав. Я знал, что Фритц по своему любопытству тоже иногда бывал в папином кабинете, взял и свалил на него всю вину. Я видел, как папа дал ему сильную пощёчину. Испугавшись, я побежал к себе в комнату. Родители никогда не поднимали на нас руку, и видеть это было страшно. Это был единственный раз, когда папа ударил его. Но мне кажется, именно тогда в Фритце что-то поменялось. Он не стал говорить, что это я, но сильно на меня обиделся, и после этого стал делать всё, чтобы угодить отцу. Даже отправился на учёбу в военный лицей, потом освоил профессию военного летчика и даже танкиста. После того дня наше общение перестало быть таким тёплым. Вроде бы обычная пощёчина и детский проступок, но это разрушило наши братские узы. И я с одной стороны его понимал, но понимал того пятнадцатилетнего парня, который обиделся на меня ещё с юношеским сложением ума. Но теперешнего Фритца я не мог понять. Неужели он серьёзно больше мне не доверяет и не испытывает родственной любви только из-за одной ошибки, которую я сделал только по вине своей детской глупости? Я не знаю ответа на этот вопрос. Искренне мы потом даже и не успели поговорить. Пока обижались друг на друга, строили обиды, Фритц уехал на учёбу, а когда вернулся…стал другим человеком. После совещания папа сказал во время ужина, что нам больше не безопасно оставаться в Берлине, лучше будет переехать со столицы туда, где, по его словам, англичанам будет «жалко сбрасывать бомбы». Так и случилось. Весь следующий день мы собирали вещи, приезжали грузовики, солдаты помогали грузить мебель, посуду, картины. Я в последний раз присел на край своей кровати и оглядел свою комнату. Было больно смотреть на неё, такую пустую и безжизненную. Но делать было нечего. Я прекрасно понимал, что Берлин и вправду больше не тот беззаботный и приветливый город. Здесь происходило что-то странное, чувствовалось всеобщее напряжение, люди боялись выходить из домов, и я понимал, что грядет буря. Я не хотел её застать. Мне было жалко тех, кому было негде спрятаться. И мне было противно от того, что мы, люди правительства, бежим поджав хвосты оставляя тех, кому обещали мир, покой и благополучие на произвол судьбы. Но я не был фюрером, я не мог оспаривать решения отца. Поэтому сел вместе с фрау Ингрид в черный Мерседес и покинул Берлин в надеждах когда-нибудь обратно сюда вернуться. Так я оказался в поместье Шваунцгиль в маленьком городке Фауленрост. Мы ехали почти целый день и поселились только в глубокую ночь. Я выбрал комнату на третьем этаже. Мне хотелось быть подальше от всех. По началу я проводил время в комнате целыми днями. Из-за пережитого я просто лежал на кровати и смотрел в потолок, фрау Ингрид приносила мне есть, но мне и кусок в горло не лез. Она уговаривала меня поесть, но я не заставлял себя это делать хотя бы потому, что знал, отец об этом не узнает так как сразу на утро после переезда они с братом уехали. Куда и зачем нам, конечно, знать было не положено. Поэтому я спокойно ушёл в себя. Мне это было нужно. Со временем мне ставало легче, иногда даже снились обычные сны, а не кошмары. Я много читал, учился и проходил материалы наперед. Мне было больше нечем заняться. У меня даже здесь был страх выходить на улицу. Осень вытеснила лето, начались постоянные дожди, слякоть и холод. Так прошёл октябрь, за ним и ноябрь. Я понемногу приходил в себя, но настолько отвык от общения с людьми, что мне казалось в мире есть только я и эти четыре стены. Ну и фрау Ингрид, конечно же. Она обо мне заботилась, но не нарушала моё личное пространство, за что я ей очень благодарен. Боюсь, что в плохом настроении я мог на ней сорваться, а эта бедная женщина этого не заслужила. Она была родом с Чехословакии, вышла замуж за ветеринара в Лейпциге. Он казался ей любовью всей жизни, у них всё было отлично. Имелся и загородный дом, и деньги, и друзья…но проблема была в том, что Ингрид не могла забеременеть, и вскоре начались скандалы, побои и измены мужа. Он выкинул её из дома без единой марки за душой, и тогда она подалась в уборщицы. Так мы её и нашли, работающею в мамином отеле в пригороде Берлина. Она справлялась с работой отлично, и как оказалось, имеет образование учительницы французского языка и литературы (который в период нацизма не очень-то и требовался в школах, ведь по мнению властей это другие должны были учить немецкий, а не немцы зарубежные языки). Мы решили забрать её к себе домой, и так как она не имела собственных детей, после ухода мамы из семьи фрау Ингрид заменила мне её. Она любила нас с братом как своих родных, научила меня французского и даже немного чешского языка. Именно фрау Ингрид вселила в меня любовь к чтению. Как бы холодно я к ней не относился сейчас, я люблю её, так как фрау Ингрид - человек, с которым у меня в голове всплывают только хорошие воспоминания как из недавнего прошлого, так и с детства. Думаю, тот факт, что у меня особо не было близких друзей в этой ситуации смотрится под позитивным углом. Даже не представляю всю тяготу ситуации, если бы у меня в Берлине оставались близкие для меня люди. Я бы свихнулся. Пока ещё не пришли морозы, я прогуливался окрестностями с хорошей книгой, сидел в единственном местном кафе, которое было совмещено с пекарней, изучал лес, который находился сразу за нашим домом, так как он был на самой дальней улице в конце. Да и улиц в этом городке было всего несколько. Я даже не понимаю, кто присвоил этой деревне статус города. Так было и двенадцатого ноября. Я пришёл в кофейню, которая почти всегда была пуста, чтобы написать письмо маме. Общественного телефона в такой глуши, конечно, не было, а пользоваться ним дома я побоялся. Нельзя чтобы отец узнал, что я общаюсь с мамой. Я давно не писал ей. Да и мама мне уже две недели ничего не посылала. Она сейчас подготавливает к выпуску свою книгу в США, и её редактор в чём-то наделал ошибок. Я так и не понял сути последнего письма. Мы вели общение на французском и под ложными именами, чтобы наверняка никто не узнал кому именно я пишу и о чём. Я заказал большую чашку кофе с молоком и уселся на террасе. Погода была отличная, хоть и дул прохладный ветер. «Мамочка, Я скучаю. Я знаю, что, наверное, ты уже устала постоянно видеть эти слова в начале каждого письма, но…я так скучаю. Мне кажется, что ты уехала только вчера, что не было этих трёх лет, проведенных без тебя. Пишу, чтобы узнать, как у тебя дела. Надеюсь, с выпуском твоей книги всё хорошо, я знаю, как для тебя это важно. У меня в принципе тоже всё в порядке. Я понемногу усвоился. Папа и Фритц как обычно в разъездах, но, наверное, я и рад этому. Так я хотя бы сам себе хозяин. Фауленрост так ничем и не удивил меня. Здесь нечего делать. Я медленно схожу с ума от скуки, сейчас возле меня последняя ещё не прочитанная мною книга Палата номер шесть, Антона Чехова. Я знаю, что ты не в восторге от русской литературы и выбила бы мне эту книгу из рук, если бы была рядом, но…что-то есть в этих произведениях. Думаю, я уже этим увлёкся. Я не знаю, чем буду здесь заниматься после того, как закончу читать эту книгу. Я уже почти на середине, а папа и Фритц приедут только через неделю. Здесь нету ни единого книжного магазина и даже библиотеки! Я в отчаянии, но думаю надо ещё проверить чердак. Может быть там что-то завалялось. Ведь дедушка тоже любил читать, думаю, хоть какие-то книги должны были остаться в доме. Скоро зима, а там и Рождество. Мне тяжело думать о том, что это будет уже четвертое Рождество, которое мы не будем праздновать. После твоего ухода папа всё ещё не позволяет даже нам с Ингрид устроить хоть маленький праздник. Но в прошлом году я видел, как она приготовила себе небольшой ужин, тайком пронесла к себе в комнату и долго молилась на чешском. Я не всё понимал, да и тихо она это делала, но зато я хоть немного почувствовал дух праздника у нас под крышей. Я скучаю за этим чувством. Думаю, что в моём возрасте это глупо и я должен думать о более серьезных вещах, тем более в такой период, но…никак не могу выбросить из головы эти детские мысли. Наверное, я ещё не совсем повзрослел и не готов принять всю эту серость и повседневность взрослой жизни. Как всегда, я надеюсь на лучшее и не жалуюсь, так как я писал выше, у меня всё хорошо и думаю это волнует меня только из-за скуки. Надеюсь, у тебя тоже всё хорошо. Люблю тебя, скучаю и…постоянно о тебе думаю. С любовью, Остейн». Я опять не сдержал слёз и на бумаге остались мокрые следы. Каждое письмо к маме сопровождалось этим. В каждом письме на начале писал, что скучаю, а она писала, чтобы я не плакал, так как разрываю её сердце. Мамины письма тоже приходят со следами от слёз. Без них невозможно писать. Слишком много воспоминаний и боли возникают при этом. Я запечатал конверт с письмом, расплатился за кофе и направился в почтовое отделение, которое находилось на другом конце города. Но как я уже сказал, город маленький, вся дорога заняла у меня около пяти минут. Почтовое отделение здесь было, очевидно, очень маленьким. Одно здание скрывало в себе склад с посылками и письмами и комнату, где, собственно, был кабинет почтаря. Я вошел в комнату выдачи, послышался тихий звон колокольчика на двери и в окошке нарисовалось лицо незнакомого мне мужчины. Когда я был тут в последний раз, здесь работала старая женщина. - Доброго дня. – поздоровался я. В ответ ничего не последовало. Я молча просунул сквозь щель письмо. - С вас две марки. Я расплатился и уже собирался выходить, когда мужчина сказал: - Для международных пересылок мне нужны ваши документы. Я остановился. Как так? Я ведь не могу показать удостоверение, ведь в письме указано не мое имя. - Извините, я..я забыл документы дома. - Тогда возвращайтесь домой и приходите с документами. – гаркнул он и просунул конверт с деньгами обратно. Я ужасно расстроился. Как я теперь буду общаться с мамой? Я взял письмо и уже собирался уйти, но со склада вышла молодая девушка и остановила меня: - Подожди. гер Кёллер, я знаю этого парня, он приходил к нам на прошлой неделе и у меня есть его имя и фамилия в списке регистрации. Он показывал мне удостоверение. Я хотел сказать, что она ошибается, но девушка вырвала письмо у меня из рук, вошла в кабинет, достала журнал и показала в списке имя и фамилию, которые соответствовали тому, что было написано на конверте. - Ладно. Запиши его ещё раз, у меня перерыв. – сказал мужчина и лениво покинул отделение. Девушка записала всё данные в журнал и сказала: - С вас две марки. Я прошёлся руками по карманам и дал ей деньги. - Спасибо. – она положила их в кассу и что-то написав на письме, положила его на полку. Я стоял в недоумении. Конечно, я был рад, что моё письмо всё-таки отправят, но в голове стояли вопросы, и без ответов на них я не мог уйти. - Извините, а мы знакомы? – тихо спросил я, посмотрев, ушёл ли точно тот мужчина. - Лично, нет. Но я видела вас несколько недель назад здесь, когда я работала с фрау Катарин. Тогда вы тоже забыли документы. Мне совсем вылетело это с головы. Но тогда добрая женщина не стала заставлять меня приносить документы, и я как-то забыл об этом нюансе. - У вас отличная память. - Благодарю. – девушка вышла из кабинета и протянула мне руку: - Я Саша. - Саша? – удивился я. Это что вообще за имя? - Александра Тросникова. – сказала она в более формальном виде. – Да, я русская. – сразу ответила она на возникший в моей голове вопрос. - Русская? – этот факт вообще удивил меня. Что русская девушка делает здесь, в Германии, да ещё и в таком городе. - Точно так. Я была студенткой, сейчас прохожу практику. Саша идеально говорила на немецком. Я бы даже не подумал, что она иностранка. - Остейн Лихтенберг. – я пожал руку в ответ. От девушки прям веяло позитивом. Она широко улыбалась и её рукопожатие было таким уверенным и приветливым. - Приятно познакомиться. Честно говоря, я запомнила тебя не потому, что у меня хорошая память. – призналась она. Вот так, сразу на ТЫ. Интересно. - А почему тогда? – удивился я. - Ты первый человек моего возраста, которого я здесь повстречала. - Аа, - понимающе протянул я, - Признаюсь, что ты тоже первый представитель молодого поколения здесь. И это не удивительно. Кто в такие года захочет здесь жить. Одни пенсионеры. - А ещё ты запомнился мне тем, что ты красивый. А вот это застало меня врасплох. - Ну..спасибо. – промямлил я, переведя взгляд на свою обувь, которая, кстати, не особо блистала после лесных прогулок. Как это так я вышел в ней в город? Она смотрела на меня, широко улыбаясь. А я стоял, как болван, не зная что делать и как себя вести. - Ты весь красный. Это просто комплимент. Я всегда говорю их людям. - Спасибо. – опять повторил я. Вот дурак. И так каждый раз, когда кто-то делает мне комплименты. Я не привык их получать в свою сторону. - У нас как-раз обеденный перерыв. У меня есть пирожки и апельсиновый сок. Не хочешь сходить куда-то посидеть? - Ну…а пирожки с чем? - Тоже с яблоками. – засмеялась Саша. - Отличное сочетание. – улыбнулся я.