Держась за руки

Мне казалось, что жизнь меня за что то наказывает. Я не мог осознать за что именно, но мне приходила мысль может это потому, что война обходит меня стороной, и пока все остальные люди страдают, я спокойно себе живу ни в чем не отказываясь? Возможно. Наверное, поэтому меня беда стороной не обходит, чтобы жизнь сладкой не казалась. Это случилось семнадцатого июля. Фрау Зильде получила новые книги, и я сидел в прохладной библиотеке и читал о скандинавской мифологии, когда в дверь постучали и фрау позвала меня из коридора. Оказалось, Фритц пришёл за мной, и он уведомил мне о смерти фрау Ингрид. Так мой внутренний мир, все равно разрушен пропажей Саши и вообще всём, что в последнее время со мной происходило, окончательно рухнул. Я не плакал так сильно даже когда мама уезжала, мне было больно, как никогда. Она не пережила двухстороннего воспаления легких. - Дела шли хуже с каждым днём, и она скончалась. – сказал Фритц, опустив глаза. - И ты знал о её состоянии? Он ничего мне не ответил, только развернулся и ушел к машине. - Пойдем домой, Остейн. Её уже привезли. Я не знал, что сделать со своим гневом. Они знали, что фрау не поправляется, знали, что она наверняка умрёт и не сказали мне, даже не дали попрощаться! Я тихо плакал целую дорогу, но когда увидел, что её тело уже привезли и оно стояло в простом деревянном гробу, сколотым даже не обработанными досками, я начал задыхаться. Огромное давление образовалось у меня в груди, но в доме никого не было, а та, которая всегда помогала мне в таких ситуациях, лежала с закрытыми глазами передо мной. Мне хотелось умереть, вот так, возле неё, вместе с ней. Я просто пытался вспомнить, для кого или для чего мне осталось жить, но так и не смог найти внятного варианта. Только для себя. Ведь маме на меня плевать, она даже перестала обещать, что заберёт меня к себе. Отец? Он давно променял меня на работу, у него только брат считается сыном. Фритц? Он даже не всегда со мной здоровается. Для кого тогда? Она была моей единственной поддержкой. Только она меня по-настоящему любила. Отец даже не соизволил купить ей нормальный гроб, а ведь эта женщина почти то нас вырастила. От всех этих мыслей в груди ставало только больнее и тяжелее, я пытался подняться, чтобы взять капли с кухонного стола, но просто не смог. Но мне не дали умереть. Мои попытки вдохнуть воздуха услышал Альдер и позвал отца, они дали мне капли, когда перед глазами всё темнело и я мог только слышать, как он говорит Фритцу: - Ты ведь знаешь, что от такого у него случаются приступы! Как ты мог его оставить? Но брат ничего не говорил, или это я не успел услышать, так как от давления и боли меня попросту вырубило, и я проснулся в кровати спустя несколько часов. Я помню, что Фритц сидел возле меня и я умолял его, рыдая, похоронить фрау как подобает, просил его поговорить с отцом, взять мои сбережения и купить ей нормальный гроб, пригласить священника, не поступать с ней так, не хоронить, словно дворовую собаку. Он успокаивал меня, говорил, что обязательно убедит отца, но я никак не мог успокоиться, и заснул только когда от рыданий раскалывалась голова. Мне не дали присутствовать на похоронах. По сути, мне даже не сказали, что их провели на следующий день, пока я ещё оставался в постели. Даже не передать, какой гнев я чувствовал и как кричал на отца, впервые в жизни. Он молчал, даже не смотрел в мою сторону, просто сидел и продолжал читать газету. Мне хотелось вылить всё, зацепить его, вывести из себя, чтобы он тоже почувствовал хоть часть той злости, которую чувствовал я. Но не вышло. Отец как всегда умело скрыл свои эмоции и дал мне взорваться, как глупому проблемному подростку. Я вышел с его кабинета на всех парах, хотелось рвать и метать. Я решил уйти из дома хоть на несколько часов и отправился на кладбище, где долго искал могилу фрау, но так и не сумев просто сел на землю и опять заплакал. Это жестоко не только по отношению к фрау, но и ко мне. Она не заслужила такого, да и я тоже нет. Отец всегда казался мне слишком черствым, но теперь я не сомневался, что у этого человека нету сердца, нету понятия близкий человек. Фрау Ингрид была нам словно мама, он знал, что она много для меня значила и я ценил и любил её. Он прекрасно понимал, как много эта женщина сделала для нашей семьи, но всё равно поступил с ней, как с прохожим человеком. Я не сомневаюсь, что я для него тоже пустышка. И я понимаю маму. Как можно жить с человеком, у которого эмоций не больше, чем у садового дуба. Вернулся я только к ужину. Альдер приготовил итальянскую пасту и яблочный пирог. Фритца не было, так что с нами ужинала только Линсэль. Они болтали о англо-советском союзе и как он повлияет на Германию. Их разговор заключался только в высмеивании стран и в очередной раз преподнесении немецкого народа. Мне так хотелось как-то ужалить отца словом, но пока-что не выпадало момента. Я сидел, ковырялся в тарелке и думал о том, что завтра было бы не плохо навестить фрау Зильде, она наверняка волнуется за меня, ведь женщина видела, как я отреагировал на новости от Фритца. Альдер нарезал каждому по кусочку пирога и отошел в сторону, чтобы налить в кувшин вина для отца и Линсэль и вишнёвого сока для меня. Мне было от части смешно наблюдать за девушкой, которая сейчас так льстила отцу и разговаривала с ним так охотно, поддакивая и соглашаясь со всем, что он говорит. Со мной же эта стерва только изредка здоровается. Даже ни разу не проведала меня за эти два дни, которые я отходил от приступа. Что-то она мне совсем не нравиться. И это не потому, что она была холодна ко мне, нет. Я чувствовал, что она представляет некую опасность, но ещё не понимал, какую именно. - Всем добрый вечер. – в столовую зашёл мокрый от дождя, но довольный Фритц. - Ты как раз к десерту. - улыбнулся отец и взглядом приказал Альдеру, чтобы тот положил ещё один кусок пирога для брата. Фритц поцеловал Линсэль и сел рядом с ней, положив салфетку на колени. - Ну и погодка…я должен был тебя послушаться, отец, и поехать на машине, а не на мотоцикле. – сказал он, отрезав себе кусочек и положил к себе в рот. Мне есть не хотелось, тем более я не очень люблю яблоки в обработанном виде, так что к пирогу я так и не прикоснулся. - Какого черта? Фритц резко встал и выбил у отца вилку из рук, когда он уже хотел съесть кусочек. - Кто готовил этот пирог? – голос брата стал полон стекла и ненависти, я даже не понял, что происходит. - Я, гер Лихтенберг. – из-за угла вышел Альдер с кувшином в руках. - Что такое, сын? – вопросительно поднял бровь отец. - В пироге есть корица? - Да. – кивнул Альдер. Отец помрачнел, и я понял, о чём идёт речь. - Ты знал, что у отца на неё сильная аллергия? – закричал Фритц, да так, что даже я задрожал. Линсэль сжала губы и просто смотрела вперёд, хотя я ожидал, что она попытается успокоить мужа. - Нет, гер Лихтенберг. – опустил голову парень. - Откуда она у нас в доме? Её никто не покупает!! - Я заказал её у поставщиков продуктов, гер Лихтенберг. Я хотел сделать яблочный пирог по нашему семейному рецепту, где корица важный ингредиент. – спокойно проговорил Альдер. - То есть, это ты принёс её в дом, да ещё и подал к столу, грязный жид?? – брат вышел из-за стола и подошёл к нему в плотную. - Да. – кивнул парень. – И это было ошибкой, а не нарочным поступком. Фритц ударил его с кулака в правую скулу. - Это было твоей последней ошибкой! Ты мог убить генерал-лейтенанта! – он повалил его на землю. – Ты мог убить немца! – он начал бить его ногами. – Ты, жид, покусился на жизнь такого человека! Я отвернулся. Мое сердце разрывалось от моего же бездействия. Я не мог спокойно сидеть, пока другого человека избивают, но я не мог никак ему помочь, так как дело было серьезное, хотя было понятно, что Альдер просто не знал об этом, но если бы я за него заступился, брат посчитал бы, что я иду против отца, против семьи, так что я вытер уголки рта салфеткой, сложил приборы, и поднялся к себе, ещё долго слушая вопли брата и стоны Альдера. Весь следующий день я провёл в саду, пытаясь загореть и расслабиться. Мне казалось, что всё происходящее в моей жизни случается только чтобы добить меня. Я уже и забыл, каково это не думать ни о чем плохом, каково это заснуть не под утро от постоянных раздумий, а вот сразу, без всяких тревог и переживаний за прошлое, теперешнее и будущее. С каждым днем в мою память добавлялось по одному плохому либо же ужасному воспоминанию, о которых я думаю, как только остаюсь на едине. Сегодня в доме хозяином был только я, Альдер отлёживался в подвале, Йохан приболел, Линсэль уехала с отцом и Фритцом а Клавдий уехал на неделю в Мюнхен. Пока что отец договорился, чтобы ближайшие три дня еду нам привозили с местной пекарни. Мне было смешно от того, что он заставил пекарей готовить не булки, а ресторанные блюда, словно они итальянские повара. Но отец хорошо платил, а они не имели возможности отказать такому высокопоставленному человеку, так что даже если бы эти люди умели печь только булочки, они бы очень быстро научились готовить лазанью. Когда солнце начало печь, я вернулся в дом, принял душ, переоделся, повалялся в кровати, ещё раз переоделся, поел, посмотрел на книгу Госпожа Бовари, которую собирался почитать, понял, что не хочется, вышел во двор, посидел в беседке и понял, что умираю от любопытства. Я посмотрел на дверь, ведущую в подвал. Нет. Я не должен туда идти. А может посмотреть, как он там? Нет. Это глупо и бессмысленно. Одним глазком? Я сделаю только хуже парню. Возможно, он голоден? Мне будто камень на голову упал. А серьезно, его кто-то кормил? Я не видел, чтобы со вчерашнего вечера к нему кто-то заходил. Он лежит там в холоде, избитый, да ещё и голодный. Мое слабое сердце не выдержало такой жестокости в сторону Альдера и захватив с кухни несколько кексов и бутылку холодного чая я тихо спустился в подвал. Здесь было жутковато, и я заходил туда только во второй раз за всё время пребывания в поместье. Сильно пахло сыростью и плесенью, слышались звуки ударов капель о что-то металлическое и постоянные скрипы, когда дул ветер. Я нашел его в самом конце под маленьким окном, которое было вырезано почти возле потолка и пропускало немного света, чтобы можно было разглядеть, что у тебя под ногами, да и оно было зашторено. Он лежал на тряпках, скрутившись, как собака. Я не мог его нормально разглядеть, но отчетливо видел, как его правая рука и нога была прикована к цепи, а та к толстому ржавому кольцу в стене. Я поставил еду на полку для инструментов и подошёл к окну, чтобы отодвинуть штору, когда Альдер резко ухватил меня за ноги и повалил не землю, нависнув надо мной всем телом и приставив к горлу большой гвоздь. Я попытался закричать, но он сразу закрыл мне рот рукой. - Не смей рыпаться, а то проткну тебя в доли секунды. – зашипел он, придавливая меня собой ещё сильнее, чтобы я не мог вырваться. Я продолжал вертеться, но он приложил кончик гвоздя прямо к моему кадыку, и по телу прошёл мороз от ужаса. Одно движение, и я мёртв. - Дай мне ключ. Я попытался ответить ему, что у меня его нету, но на моём рту была его большая рука, которая прикрывала ещё и нос, от чего я понемногу начал задыхаться. Только бы приступ астмы не случился, а то умру в подвале как крыса. Он понял, что сам не даёт мне ответить и убрал руку со словами: - Только попробуй пищать, мальчик. - У меня нету никакого ключа, Альдер. Я пришёл тебя проведать, покормить, а ты хочешь меня заколоть? Он промолчал, размышлял о чем то, смотря мне прямо в глаза. - Для тебя это так дико, правда? Я ведь могу убить тебя, как такое возможно, вы ведь так добры ко мне, не застрелили где-то на заднем дворе, а дали работу, и даже после ужасной ошибки сохранили мою жизнь, а ты даже соизволил прийти меня покормить, проявить благородство! Вот так ты всё блядь видишь, да? – он рычал мне в лицо, словно бешеная собака. Я начал понимать, что дела реально плохи. - Я просто…я хотел дать тебе поесть…. - НЕ ВРИ МНЕ, ГАД! Дай мне ключи! – он резко разорвал мою рубашку и провёл гвоздём по ключице, резкая боль ударила в голову, и я закричал, от чего он надавил мне локтем на горло. - У меня нету ключей, идиот! Ты меня убьешь! – прохрипел я. Он послабил хватку, я огляделся вокруг и ухватил осколок от пивной бутылки и воткнул ему в бедро. - Сукин сын! Я смог резко скинуть его с себя и уже встал на колени, готовясь бежать, но он ухватил меня за плечи и повалил на землю, обеими руками давя на ключицы. - Да отпусти ты меня, я ведь не хотел причинять тебе вреда. Это не я приказал поместить тебя сюда, не я сделал из тебя прислугу, не я избивал. – просил я, мой голос задрожал, мне больше не вырваться, он намного сильнее меня. Слёзы сами потекли из глаз, и я заревел, как девчонка на выпускном. Ключица болела и я видел, как ткань рубашки и грудь была в крови. Стало страшно и обидно одновременно. Хотел сделать как лучше, а получил то, что получил. Он смотрел на меня, его лицо поменялось из злобного в окаменелое и я просто закрыл глаза, чтобы не видеть, когда он решит меня убить. Но этого не случилось, взамен я почувствовал теплые губи на своих. Сказать, что я удивился, ничего не сказать. Я открыл глаза и уставился на него. Тело полностью напряглось до такой степени, что я почувствовал, как на лбе выступили жилы. Одновременно в моей голове кроились тысячи мыслей и так же я пытался ни о чём не думать, дабы не усугублять ситуацию ещё больше. Я не понимал, нравиться мне или нет, не думал, правильно это или нет, я просто не сопротивлялся, чтобы он сделал это и отпустил меня. Я не хотел злить его ещё больше, а он не переходил границы и держал руки при себе, только продолжая поцелуй. У него были пухлые губы и мне было приятно с ним целоваться, через несколько секунд я невольно ответил, чтобы более подробно разобраться в теме поцелуя. Он был второй человек за всю мою жизнь, с которым я целовался. Первая была, конечно же, Саша. Но с ним это было не так. Этот поцелуй был не такой смешной, не такой…пустой, что ли. Внутри меня что-то горело, прыгало, взрывалось, но под пеленой удивления от данного поступка я не особо мог прочувствовать это. Эти чувства были чужды, но…что-то в них было. Я заметил, как расслабился, как перестал считать, сколько это продолжалось. Заметил, как Альдер отпустил моё плечо и ухватил за талию, а я не то, чтобы отстраниться от него, а наоборот, прильнул. Он целовался нежно, показывая, что делает это не только со своего желания, а и с моего согласия. Осознав это, я осторожно отстранился. - Отпусти меня, я не могу тебя освободить. – он посмотрел на меня черными и такими глубокими глазами, осторожно слез с меня и сел, опершись спиной на стену. Я поднялся на ноги, взял тарелку с кексами и положил перед ним. - Спасибо. Я уже хотел идти, но он сказал: - Ты расскажешь? Я остановился, стоя к нему спиной. - У меня нету ни друзей, ни нормальных родителей, никого, чтобы я мог о себе рассказывать. Не пытайся больше меня убить, и это останется между нами. Я оглянулся, он сидел, не притронувшись к еде и смотрел на меня с полуулыбкой. Я вопросительно поднял бровь, и он кивнул, будто обещая, что больше не будет такого делать. Вот и чудно.