Колдовской лес

Акутагава знал, что об их деревне ходит много слухов и преданий: о ведьме, которая раньше могла мановением руки менять погоду, о чудесном лесном озере, один глоток из которого избавляет от жажды на всю жизнь, о плодах колдовского дерева, которые исполняют небольшие желания… Но самой любопытной он находил историю о тигре, который испокон веков жил в колдовскому лесу, тонким кольцом охватывающем их деревню. Поэтому на местных праздниках урожая, сидя возле кострища и прячась за горячей кружкой с душистым отваром, он всегда прислушивался к передававшимся из поколения в поколение россказням о тигре. Ведь это были не просто древние сказки, а самая настоящая правда — тигр до сих пор ревностно сторожил их деревню. Но никто не ведал, ни как он точно выглядит, ни чем занимается в лесу, ни откуда он вообще появился на этих землях. Все просто твердили: тигр есть. И Рюноске верил. Глупо не верить, когда смотришь в тоскливые глаза матерей, чьи сыновья ещё до его рождения, будучи юнцами, посмели выйти в лес. Не будь тигра, Акутагава сбежал бы ещё в лет четырнадцать, не дожидаясь пресловутого возраста порога — семнадцати лет. Но тот был и, ежели верить старушкам, любящим пересказывать ужасы своей молодости, никого младше семнадцати лет не пощадил никогда. Будучи помладше, Рюноске любил, с ногами забираясь на продуваемую сквозняками скамью, наблюдать за лесом из невысокого окна комнатушки, в которой его, сироту, приютил, взяв на обучение, местный знахарь. Лес, окружавший поселение со всех сторон, казался не самым приветливым в любое время года — люди старались обходить стороной. Грех лукавить, тигр защищал их постепенно разросшуюся до немаленьких размеров деревню прилежно, но уж больно рьяно и жестоко. Далеко не каждый достигший семнадцатилетия решался покидать пригретое местечко, ведь вышедший за пределы не мог и шагу ступить назад в деревню. В лес-то ещё и можно попробовать, но в деревню — ни-ни. Такие смельчаки в прошлом возвращались на родную землю только с истерзанной тигриными когтями грудью. Но роптали немногие. Людям было удобно жить в эдакой золотой клетке — знай себе не выходи за пределы деревни, детей любопытных стереги да живи припеваючи. Некоторые из соседних сёл нарочно перебирались в тигриную деревню или просто изредка заглядывали — посвататься или товар продать; таких зверь не трогал. Но Акутагава таких презирал (у них есть целый мир, живи не хочу, а им золотую клетку подавай), хоть в лечении и не отказывал ни разу. (А как откажешь? Знахарь быстро отчехвостит, да ещё и в подвал кинет на пару деньков — подумать о поведении.) Рюноске вздохнул, потирая переносицу и кидая ненавидящий взгляд на груду грязных колб и чашек, которые остались после готовки снадобий и которые ещё предстояло перемыть в ледяной воде из бочки за домом. Кто б только знал, как ему осточертели эти отвары, рецепты, вечный шум с нижнего этажа, люди, с горящей в глазах надеждой стучащие в дверь. Но, что греха таить, их благодарность каждый раз пуховым одеялом окутывала изнутри. В такие моменты что-то пружиной сжималось в груди, и Акутагава, неловко кашляя, отвечал раз за разом: «Не благодарите, знахарство — моя обязанность». «Не дом, а проходной двор», — часто мелькало у него в голове, когда по зиме он, злой, разбуженный, шёл вместе со знахарем вниз открывать дверь, дабы помочь от обморожения очередному безмозглому юнцу. Он проклинал колбы с зельями и котлы, но отвары варил и настаивал исправно, не обращая внимания на горящие после кухонной духоты и так слабые лёгкие. Ненавидел пергаменты, испещрённые строчками с ингредиентами, но в ночи, когда дом погружался в благословенную тишину, опрятно записывал и дорабатывал лёгенькие рецепты. Не терпел шума, но сдерживал раздражение, когда чьё-нибудь дитя начинало вопить на весь дом от малейшего укола иглы, ведь боль — это боль. Когда к нему за целительством обращались напрямую, Акутагава не позволял себе обольщаться и брать лишнее — он не настолько преуспел, чтобы заламывать цену на простые снадобья, ведь считался ещё на обучении, хотя главный знахарь уже особо ничему новому поучить и не мог — дело оставалось за опытом да сноровкой. Часто после бессонных ночей при закупоривании снадобий в шумевшей голове набатом отчаянно билось: «Это-не-то, это-не-то, это-не-то». Становилось ужасно тоскливо, поэтому Рюноске просто хотел сбежать, пуститься в путь, приобрести новый опыт, стать сильнее. Взгляд зацепился за полусобранные дорожные сумки, спрятанные под скамью в углу комнаты. Может, он напросился бы в ученики какому-нибудь меченосцу — в их деревне опытных воинов просто не было, тигр исправно стерёг их от дрязг и разборок — или, поднакопив монет в первое время на продаже отваров, поступил бы в тайный Городской военный отряд, или… Додумать не дал истошный женский крик, раздавшийся где-то совсем близко от дома и вскоре сорвавшийся на хриплые рыдания. Юноша вздрогнул, больно ударившись локтем о стол. В голове испуганной птицей пронеслась незамысловатая цепочка: «Крик-боль-я лекарь-я должен помочь». Он выскочил в коридор, мигом перепрыгнул скрипящие ступеньки. Выбежал из дома, чуть не споткнувшись об охапку дров, опрятно сложенных у входа, и потрясённо замер, только-только завернув за угол. Один из валков свежескошенной весенней травы, сложенной на границе с лесом, был густо обагрён кровью, а испещрённое глубокими порезами тело безвольно лежало поверх. Взгляд зацепился за красную панаму, положенную прямо на изрубленную грудь. Уж насколько он свыкся с видом крови и разного рода ран, но от такой картины его замутило. Ступив в толпу, Акутагава прикрыл глаза, выравнивая дыхание. — Тигриных когтей следы, тигр это, зуб даю… — С два десятка лет ребятня не совалась в лес, и вот те на… — Бедная кума, она-то еще не знает поди, что сын-то её… того… — А шляпа-то, шляпа, смотри, как положена опрятно… Неужто тигр… Громкие шепотки со всех сторон мешали собраться с мыслями. Пробравшись через расступившуюся тревожно гудящую толпу, Акутагава подбежал к границе леса и спешно схватил свисающую руку в надежде почувствовать удары сердца. «Холодная…»

* * *

Тем же вечером, в задумчивости укладывая в сумку тёплый кафтан, когда-то преподнесённый ему в благодарность за спасение чьей-то жены, Акутагава не мог избавиться от дурных мыслей. Миг, когда он увидел окровавленное тело и красную панаму на груди юнца, который только вчера приносил им молоко, невольно всплывал перед глазами. Кинув взгляд на посмурневшее всё ещё холодное весеннее небо, он нахмурился. Руки замерли на потрёпанном шнурке сумки. «Завтра у меня именины, и через день меня уже здесь не будет…» Акутагава присел на скамью, про себя обдумывая, не забыл ли он ничего взять. Тёплая накидка, запасная обувь, скопленные монеты, добротный нож… Книги одинокой стопкой лежали на деревянном столе. С собой их было уж точно не утащить, поэтому Рюноске полагался на собственную память да пару пергаментов с особо ценными ингредиентами и записями сложных отваров. Взгляд зацепился за толстую красную нить с несколькими бусинами, аккуратно свёрнутую на краю стола. «Точно, чуть не забыл. Именинный браслет». Он взял в руки нить, зовущуюся именинным браслетом, по обычаю повязываемую старшим членом семьи на именины. С божьей помощью умудрившись с пятой попытки связать края браслета одной рукой, Акутагава придирчиво разглядывал слегка неопрятный узел. Мелькнула молния, осветившая комнатушку холодным сиянием. Да уж, если бы Акутагава верил в предания и суеверия, то счёл бы всё это не слишком хорошим предзнаменованием.

* * *

Ацуши не понаслышке знал, что он не любимчик судьбы и не отличается везением в жизни, но сейчас, смотря на то, как с влажно блестящих когтей огромного тигра стекает алая кровь, он понял, насколько заблуждался. Он был не просто «не особо везучим», нет, он был совершенно лишён хоть толики удачливости в целом. Умудриться сбежать из сельского приюта, чтобы потом умереть от клыков непонятно откуда взявшегося в этих краях тигра? Это было бы слишком даже по меркам Кью — а ведь тот слыл тем ещё прохиндеем в их приюте. Замерев как вкопанный не то от страха, не то из предосторожности, юноша сквозь ветви увидел, как с шорохом на свежескошенную траву, опрятно собранную у границы густого леса упало, упало чьё-то растерзанное тело. Кошенина тут же окрасилась в багряный цвет, а в нос ударил отвратительно знакомый металлический запах крови, который, казалось, въедался в подсознание каждому ребёнку из сельских бедных приютов. Глаза против воли приметили свежую красную дорожку, тянущуюся откуда-то из глубин леса: оттуда, откуда только что и пришёл сам Ацуши. В голове испуганной птицей билось одно: «Беги!», — но Накаджима не мог даже закрыть распахнутый в немом крике рот, не то что попытаться хоть на шаг сдвинуться с места. Тигр в это время, к ещё большему недоумению юноши, не стал поедать свою добычу. Зверь, несколько мгновений понаблюдав и оглядевшись по сторонам (Ацуши, стоявший позади и поодаль, чуть душу не отдал в эти мгновения), пару раз переступил лапами по сухой земле с мелким валежником и начал медленно уменьшаться в размерах. «Такая шкура наверняка стоит на рынке в полдюжину раз больше, чем весь мой приют», — промелькнуло в голове у юноши, который широко распахнутыми глазами наблюдал за тем, как постепенно укорачивается белоснежная шерсть на чужих руках. «Руках?!» Удивление Ацуши обрело физическую форму: дёрнув от неожиданности плечом, юноша случайно зацепился наспех собранной в приюте сумкой о ветку дикой яблони, за листвой которой он и прятался всё это время. С дерева с лёгким глухим стуком упало несколько пожухлых плодов. Юноша внутренне заледенел ещё больше, тут же невыносимо свело трясущиеся поджилки, и в ушах набатом вместе с кровью стучало: «Ну вот и нашёл я свою погибель». Ацуши медленно перевёл взгляд от упавшего к мысам босых ног яблока на чужую фигуру, в мгновение ока развернувшуюся на звук. «Он оборачивается в тигра? Оборотень? Колдун не из здешних земель? Тогда всё ещё хуже, чем я мог себе представить». Не раз, сбегая по ночам с другими ребятами в маленькое затхлое помещение со старыми рукописными книгами, Накаджима шёпотом читал витиеватые сказания о людях-зверях, которые крали детей среди бела дня и даровали взамен защиту деревушкам от невзгод и напастей. На скупо нашкрябанных острым пером картинках те представали в виде озлобленных чудищ, однако этот оборотень был на них не особо похож. Ацуши немного скосил глаза, боясь рассматривать человека-тигра в лоб и нарушать затянувшееся молчание. — Свершилось-таки, — неверяще и как-то очень устало проговорил мужчина, потуже затягивая плетёный пояс на вощёном старомодном кафтане. — Поди ближе, мальчик. Дрожащими руками отодвинув ветку, зацепившуюся о тканую сумку, Ацуши не смел промолвить хоть слово. Взгляд, как назло, то и дело натыкался на тело, бездыханно лежащее чуть поодаль. «Может, моя душа уйдёт в мир иной спешно и без страданий», — не желая сердить мужчину, чей цепкий взгляд он чувствовал на себе, Накаджима сделал несколько неуверенных шагов вперёд, настороженно разглядывая этого человека (а человека ли?) в ответ. Всё в нём казалось будто не из этого времени: странный говор, поношенная кожаная обувь (хотя Ацуши и такой похвастаться не мог, свою последнюю и единственную плетёную пару обуви он по воле случая утопил, когда пытался перебраться через одну речушку), широкий утеплённый воротник, растрёпанные путаные волосы, которые будто не знали гребня несколько лет, но, самое главное, — взгляд. Взгляд человека, который прожил не одну полусотню лет; взгляд, который сейчас горел так ярко, будто этот мужчина-тигр нашел ту самую пресловутую иголку в стоге сена. — Слушай внимательно, — мужчина замер, словно слова не ложились ему на язык. Время, казалось, застыло. Даже не слышно было обычно без устали щебетавших птиц, ни одно дуновение ветра не коснулось бледного лица юноши. — Ох ты ж правый, я столько лет жаждал этого мгновения, а сейчас даже лыко не вяжу. — Да вы не спешите, — промямлил Ацуши, разрываясь от желания убежать куда глаза глядят. Мужчина вздохнул. — Слушай сюда. Я тебя укушу, и тигриная колдовская сила перельётся вместе с кровью к тебе. — Мне? Отчего мне? А можно без этого? — никак не смекая, что к чему, залепетал в страхе Ацуши. Душа ушла в пятки. Всё происходящее походило на чудны́е кошмары, которые ему снились в особо зябкие ночи в приюте. — Через пару сотен лет, дай бог раньше, но может, и позже, и ты так же передашь её заплутавшему юнцу, который заприметил, как ты кого-нибудь убил, — мужчина схватил его за плечи. — Я и сам был таким же несмышлёнышем, всё образуется. — Нет-нет-нет-нет, мне это без надобности, я не хочу! — заголосил Ацуши, начиная задыхающейся рыбой биться в крепких как тиски руках взрослого. — Пустите меня, умоляю вас, пустите! — Тихо ты, всю деревню разбудишь. — Накаджима замычал в чужую пахнущую шерстью ладонь. — Больно, конечно, будет, но пройдёт скоренько. Будто через мутное стекло наблюдая, как медленно приближается чужое лицо к его тонкой руке, Ацуши уже еле-еле стоял на ногах. Яркая вспышка боли перед сомкнутыми веками, кровь, словно кипящая внутри, сбившийся стук сердца, замерший в горле крик… Мир погас. В ушах звенел чей-то сдавленный крик.

* * *

Ощущения приходили мало-помалу: почти оглушающее щебетание птиц, ветер, касающийся раздражённой горячей кожи, весенние солнечные лучи, пробивающиеся через густую листву, жёсткая кора дерева под ноющей спиной. Ацуши со стоном приоткрыл словно песком засыпанные глаза и поднял руку, пытаясь спрятаться от яркого света, от всего мира, от тянущей боли по всему дрожащему телу. На лицо что-то капнуло. Это словно привело его обратно в сознание. — Не переживай, затянется через пару рассветов, — утешил мужчина, заметив, каким мутным взглядом глядит Ацуши на свою окровавленную руку, оплетённую угольными тигриными полосами. — Вы… насилу… — прохрипел Ацуши, пытаясь подняться, и в сию секунду же закашлялся. В лёгких горело, будто он надышался дыма, а всё тело казалось лёгким и в то же время до одури тяжёлым. «Я словно я, но не я в то же время». Хотелось умереть, чтобы не чувствовать всё так ярко. Мужчина присел на корточки подле Ацуши, огрубевшими подушечками пальцев мягко касаясь горячего лба. — Твоё тело приняло силу тигра. Лихорадка скоро сойдёт на нет. — Тигра? — невразумительным шёпотом повторил юноша, жмурясь от громкого голоса. — Да. Чары тигра уже внутри тебя. «Чары… тигра? Я тигр? То есть всё это не было дурным сном?.. — Во что я снова вляпался… — простонал Ацуши спустя пару минут уже более внятно, пряча лицо в ладонях. Мужчина хмыкнул. — Во мне отныне сила тигра. Тигра! Господи, кому рассказать — не поверят, — забормотал Ацуши еле слышно. Чужие пальцы снова прикоснулись к уже на толику остывшему лбу. — Ну… вот и всё. Подымайся, малец. Покажу тебе хижину. Ацуши уже ничему не дивился. Казалось, после сегодняшнего утра слово «удивление» станет ему совсем чуждым. Поднявшись на подрагивающих ногах, он замер, переводя дух. Спустя миг, чуть запнувшись о корень деревца, юноша поплёлся за уверенно ступавшим в глубь леса мужчиной. Только вот что-то заставило его обернуться в последний раз, чтобы посмотреть на тело, безвольно лежащее на окрашенной в алый влажной траве. Сердце сжалось от жалости и сострадания, когда взгляд зацепился о красную соломенную шляпу, видимо, слетевшую с бедного юнца, когда острые тигриные зубы пронзили его плоть. В непонятном порыве Ацуши подхватил эту шляпу и, мягко ступая по сухим веткам, подошёл к телу и положил её на истерзанную грудь совсем ещё мальчишки. «Покойся с миром».

* * *

Ацуши терпеливо смотрел на дощатый тёмный пол, вслушиваясь в то, как мужчина шуршал свёртками с травами, поочерёдно добавляя их в дымящуюся глиняную кружку. Всё убранство хижины Накаджима с усталым любопытством оглядел ещё с час назад, когда взрослый, приветливо приоткрыв скрипнувшую дверь, позвал его войти. Юноша решил не терзать его расспросами, а дождаться, пока тот доделает травяной чай. По дороге в хижину он и так налюбопытствовался вволю. — На, — тяжёлая кружка ударилась о дубовый местами протёртый стол, — вопрошай, что хочешь. Ацуши с благодарностью уставился на горячий отвар и замер. Клонило в сон. Усилием воли собрав мысли в кучу, он спросил самое важное: — А как вообще понять-то, надо ли убивать или нет? — Как только кто в лес из деревни заглянет, кровь твоя тут же вскипит и потянет к нему. Коли жёлтым кожа человека светится, того лишать жизни надо, ежели другим — то уж тебе решать. Можешь отпустить с миром. Не переживай понапрасну, сила тебе промашку допустить не даст, уж поверь. Ацуши взмолился, чтобы он этого таинственного жёлтого свечения никогда не увидел на своём веку. Миг поразмыслив, он моргнул. Правильный вопрос сразу лёг на язык: — А есть ли уловка, чтобы спасти того, кто запрет нарушил, кто жёлтым светом светится? Повисло нежданное оглушающее молчание. Сон как рукой сняло. Юноша весь подобрался в ожидании ответа, посматривая на помрачневшего мужчину. — Я тоже в своё время озадачился этим, — помедлил тот, ставя локти на колени. — Сердце. Коли вручишь его тому… — Сердце? — похолодел Ацуши. — Своё? Живое? Мужчина покосился на него, криво усмехнувшись. — Ишь чего придумал, выдумщик эдакий. Любовь я имел в виду, смекнул? Лю-бовь. Мне с таким не свезло, — он горько покачал головой. — Нет места в сердце более никому кроме семьи, что была у меня. «Любовь…», — прошептал про себя Ацуши, словно боясь позабыть это слово. Было ли у него достаточно местечка-то в сердце, чтобы спасти хоть нескольких? Умеет ли вообще он, росший в полуозлобленной обстановке приюта, любить? — Ну? Всё выведал аль ещё что-то разузнать хочешь? Юноша вздрогнул от гулкого голоса, давая себе наказ обдумать про любовь позднее. — Ещё кое-что… А часто вообще… ну… захаживают в лес те, кому еще не стукнуло семнадцать? Или чужаки какие-нибудь? — боязливо поинтересовался Ацуши, стараясь отвлечься от жуткого ощущения бурления крови внутри да повисшей тишины. Хотелось ещё расспросить, ещё узнать об этой чудно́й силе побольше: в голове пролетела мысль, что мужчина едва ли останется здесь надолго. Дня два, три, не более… — А ты смышлёный малый, — усмехнулся тот, поудобнее усаживаясь на дощатую добротную скамью. — Вот что я тебе скажу: ты не боись, я уж для тебя постарался. Такую дурную славу создал я тигру, что век уж точно никто носа не сунет в этот лес. Не хотел я, чтобы и у следующего потомка было, как у меня. Ни дома, ни лежанки… Седмицы не прошло, а уже налёты чужаков… — мужчина, видимо, погрузившись в воспоминания, с затаённой болью и смирением посмотрел на свои руки, но затем встряхнул головой, отгоняя непрошеные думы, и уже более весело продолжил: — Так что, гляди, и успеешь за сотенку лет поднатореть во всём этом настолько, чтобы и самому высунуть нос из леса. Правда, более полудюжины часов всё равно смочь нельзя. — Так я здесь не заперт навеки в этом колдовском лесу? — обрадовался Ацуши, встрепенувшись от тоскливых домыслов. Отпив из глиняной чашки, он еще раз покрутил в голове слова мужчины и так и этак, пытаясь уловить смысл странной речи, а затем воскликнул: — Так это вы, что ль, нарочно бесчинства и грабежи в соседних сёлах устраивали, когда пошёл слух о нападении с других земель? — А как ещё я мог защитить землю-матушку? Только страх и сдержал тогда проклятых чужеземцев, чтоб не ходили коротким путём через колдовской лес и деревню в Город. Ацуши с противоречивыми ощущениями посмотрел в умудрённое опытом лицо, подмечая морщинки, которые на солнце не были так видны. Весь облик этого мужчины казался олицетворением усталости и в то же время необычайной силы: горделивая, но напряжённая осанка; твёрдая поступь, но подрагивающие временами мозолистые пальцы; сильные мышцы, но испещрённые рубцами руки. «Видать, от частых превращений в тигра». Только глаза светились в умиротворении из-за избавления от этой колдовской ноши. Ацуши поник, уткнувшись в кружку. Веки понемногу наливались свинцом от этого длинного утра, а голова просто пухла от свалившихся разъяснений. «Неужели и я таким стану? Едва ли… У меня отродясь не было ни такой силы воли, ни такого яростного влечения к жизни…» Мужчина в это время убрал всё со стола и, смахнув крошки, с лёгкой грустью посмотрел на задумавшегося парнишку. — Ложись-ка ты, мальчик, прикорнуть на часок. Немало сил всё это тратит. Успеешь ещё свои думы надумать. Немного подумав и согласно кивнув, Накаджима не успел даже опустить голову на сложенные ладони, как веки смежились и он забылся туманным тяжёлым сном. После пережитых потрясений он взаправду нуждался в отдыхе. Спустя получас тёплая накидка накрыла сжавшееся на скамье юное тело, с шипением погасла почти догоревшая свечка и тихонько хлопнула входная дверь. Ацуши, с трудом проснувшегося на рассвете, встретила опустевшая хижина да повисшая тишина, нарушаемая только тяжёлыми каплями барабанящего в окна дождя.

* * *

Первую неделю Ацуши свыкался с обстановкой: с оглядкой осматривал округу во время коротеньких вылазок, — поначалу уходить далеко от хижины было боязно, — нашёл небольшое чистое озерце неподалёку, насобирал хворосту, осмотрел старинную утварь в доме, печь, которая была очень схожа на печь в приюте, которую был обязан топить раз в неделю. «Не тяжелее, чем в приюте, будет», — спокойно размышлял он вечерами, прислушиваясь к шороху весенней листвы за окном. Помыслы о собственном доме (пусть даже и хижине в колдовском лесу с чудно́й тигриной силой в придачу) грели душу, только вот… Было одиноко. Домыслы про любовь непонятным тяжёлым камнем опускались на сердце. Вот и сейчас, стараясь отвлечься от дум, он с любопытством осматривал несколько пыльных старых книг, найденных под скамьёй. — Сказ-ки, — еле разобрал Накаджима слова на потрепавшейся обложке и бережно раскрыл книжку где-то посередине. Глаза наткнулись на выцветший косоватый набросок девушки с волосами до пояса и рыцаря, прижимавшего её к себе. Выцветшие красноватые чернила отпечатались где-то на задворках памяти. Ацуши громко захлопнул книгу, подняв под потолок облачко пыли.

* * *

В ту ночь спал он дурно. Снились то воспоминания из приюта, то оживающие со страниц книжек молодые девушки и рыцари, спасавшие их от самого Ацуши. Все как на подбор светились жёлтыми всполохами, поэтому он во сне не смекал, что и делать. Податься было некуда, да и не к кому… Вечерние раздумья об одиночестве тонкой нитью прошили сновидения в эту ночь. Проснулся он словно нечаянно, будто кто-то громко хлопнул в ладоши под ухом — раз! — и сон как рукой сняло. Утро прошло тихо-мирно: юноша широко распахнул окна, пуская в хижину свежий воздух и вдыхая его полной грудью; умылся прохладной водицей из кувшина, которая сняла остатки сна в сию же секунду; отрезал себе ломоть найденного в небольшом погребе хлеба и после неспешно наслаждался каждым кусочком, словно в противовес тому, как было в приюте — урывками, боясь, что отберёт кто посильнее. Ацуши насторожился только в тот момент, когда начал подвязывать тесьмой чуть великоватую светлую тунику, по-приятному прохладно касающуюся тела. Сердце неприятно ёкнуло, опустившись куда-то вниз, душа словно ушла в пятки. Не успев даже глазом моргнуть, он почувствовал, как кровь взбурлила внутри, как тогда, при укусе… Покрывшись испариной, он осознал, что кто-то из деревенских зашёл в лес. Кровь тянула, по-чудно́му толкала вглубь, на окраину, к границе с деревней. Ацуши отдался этой безумной силе, распахивая дверь хижины и переходя на бег. Все мысли птичками выпорхнули из головы, он только ощущал, как глухо бьётся в ушах его собственное сердце.

* * *

Казалось, до границы он добрался за какую-то секунду. «Одиноко тебе было, да? Вот, получай», — отчаянно подумалось ему, когда взгляд зацепился о фигуру, перешедшую черту леса и остановившуюся, чтобы поудобнее перехватить сумки. Немедля, кабы не начать сомневаться, Накаджима обогнул дерево и встал чуть поодаль от незнакомца. Тот в мгновение обернулся. — Э, — помялся Ацуши, пряча руки с выступившими тигриными полосами за спиной и не зная, как начать разговор, — привет… Далеко собрался? Мысленно взвыв от несуразности, Ацуши стушевался ещё больше от того, что этот паренёк и бровью не повёл. Перехватив поудобнее сумку, он точно намеревался продолжить свой путь. Жёлтые всполохи окутывали оголённую шею и кисти бледных рук, покрепче схвативших ремни. Накаджима ступил за незнакомцем, со страхом отсчитывая шестой шаг этого парня от границы с деревней: — Послушай, тебе… Безучастный чужой взгляд. — В лес, ежели тебе нет семнадцати… Негодующе дёрнувшееся плечо. — Да постой же ты! — не выдержал Ацуши. Паренёк наконец замер, сердито выдыхая. — Акутагава Рюноске, — нежданно развернулся юноша, порывисто тряхнув тёмными волосами. Ацуши мельком глаза уловил бледные кончики прядей у его лица. — Это… зовут тебя так? — всё происходящее походило на какое-то шутовство. Не смекнув, что к чему, он растерянно решил назваться в ответ: — Я Накаджима Ацуши. — Всё. Полагаю, наше знакомство можно счесть завершённым, ежели этого ты желал, стоя у меня на пути, — насмешливо протянул юноша, уже порядком раздражаясь. Ацуши вспыхнул и спешным шагом подошёл поближе к нему. — Ты… Да ты… — он рвано вздохнул, пробуя успокоиться. — Нельзя тебе в лес, ясно? Нарушил ты запрет, смекаешь? Всё, спета песенка, ко-нец. Но, смотря со стороны, выглядело так, будто конец настигнет сейчас не этого чудно́го паренька, а самого Ацуши: настолько бесстрастно назвавшийся Акутагавой, нахмурившись, глянул в ответ. — Не мели чушь. Мне уже семнадцать. — Нет же… — Да. Тебе-то вообще откуда знать? Мне виднее, не находишь? Ацуши моргнул. Он и так не был особо уверен в себе, но в моменты, когда кто-то говорил с подобным убеждением, юноша просто терялся. Помявшись на месте, он оглядел несколько набитых сумок, дорожный пояс, туго повязанный поверх туники, кинул взгляд на решительное лицо и нервно подрагивающие руки. — Сбегаешь? — Накаджима не смекал, зачем продолжает разговор. Ведь чем дольше он разговаривал с этим чудны́м пареньком, тем отчётливее понимал, что не найдёт в себе смелости спустить тигра на волю. Казалось бы, закрой глаза да отдайся колдовской силе… Но отнимать жизнь не хотелось от слова совсем. Душа леденела только от одного этого помысла. Умирать не хотелось тоже… «Да и путано тут всё — не лжёт же, сам свято верит, что семнадцать ему стукнуло», — он покосился на Акутагаву, который словно решал, давать ответ или нет. — Сбегаю, — кинув приценивающийся взгляд, нехотя проговорил юноша. — Очень большая нужда сбежать? — Очень. Ацуши понятливо кивнул: у самого в приюте было так же. — Вот что хочешь, но не преодолел ты порог в семнадцать лет. — Тебе-то откуда знать, а? Ты тут всех караулишь что ли? Вчера у меня именины были, вот, гляди, — раздражённо одёрнув рукав рубахи, юноша оголил тонкое запястье с именинным алым браслетом. Жёлтые всполохи мягко окутывали бледную кожу. Акутагава, глядя на этого решительно настроенного мальчишку, который сейчас пялился на именинный браслет, в голове на всякий случай пересчитал дни от Полёвки — местного праздника урожая — ну, ровно шесть, ничего не изменилось. Ацуши вздохнул, оглядывая бусины браслета. При взгляде на плетёную толстую нить лёгкая иголочка зависти прошила его изнутри. Под свои именины, лёжа на холодной скамье в приюте и прислушиваясь к завыванию ветра, мечтал он о таком же браслете, повязанном тёплыми заботливыми руками. Накаджима моргнул, отгоняя воспоминания, в то время как этот чудно́й паренёк отрывисто дёрнул рукав обратно. — Короче, поди спроси у матери или отца, — по-глупому ответил Ацуши, не зная, что и делать. Акутагава хмыкнул. — Ну-ну. Браслет ни о чём не говорит тебе? А вообще, ты чего привязался-то ко мне? Где живёшь-то? — В лесу я живу. — В лесу-у, — протянул Акутагава насмешливо, подтягивая лямку сумки. — Ты меня за дурака не держи. В этом колдовском лесу не живут, а гибнут. — А я живу, — упрямо вторил Ацуши, покраснев от раздражения. «Вот же ж упрямый, я ему тут жизнь спасти пытаюсь!» — Видишь? — махнув ладонью, он показал на свои следы, оставшиеся на земле. — Живу я там, а верить или нет — твоё дело, но я тебя не пущу дальше. Вспыльчивые слова, готовые сорваться с языка Акутагавы, прервал громкий девичий хохот да шарканье шагов неподалёку. «Вот чёрт, заметят же, что с вещами в пяти шагах в лесу стою… Расскажут, ей-богу же, расскажут эти дуры ему, что сбежать надумал!» — Слушай сюда, — он цепко схватил Ацуши за плечо, попутно снимая сумки с плеча на землю. — Вещи у себя схорони, я вернусь за ними завтра на закате. Не вздумай схитрить и прихватить себе чего-нибудь или сбежать с ними — из-под земли достану тебя, усёк? — встряхнув его для вескости и спешно развернувшись, Акутагава кинул досадливый взгляд на приближающихся девушек, которым приспичило посплетничать именно в этот момент. — Чёрт, только время зря истратил с этим мальчишкой, чего он пристал-то ко мне вообще? — под нос пробурчал Акутагава, спешно пересекая границу деревни. Ацуши замер от такого резкого поворота событий, открыв рот. «Дурак, — хотелось в отчаянии кричать ему вслед, но горло, как назло, сдавливало то ли волнение, то ли эта чудна́я сила, которая теперь кипятком бурлила по его крови. — Зачем вещи оставил? Не приходи, погубишь себя, беги лучше, беги куда глаза глядят, пока жив ещё, пока не вонзились в тебя проклятые тигриные когти!» Путь обратно в хижину показался Ацуши, нагружённому сумками да тяжкими думами, целой вечностью.

* * *

Следующий день он провёл как на иголках. Руки то и дело покрывались горячими угольными полосами, а в голове будто была каша, тело ныло, как после приютских побоев. Пробуя отвлечься от тяжёлых дум и дурного самочувствия, он подмёл пол, вымыл запотевшие стёкла окон, переставил всю утварь, сдвинул скамейки и стол в угол, освобождая пространство. Как он мысленно выразился, переделал обстановку на свой лад. Спустя часы запыхавшийся, но донельзя довольный собой Накаджима оглядывал убранство своего дома. «Вполне сносно! Вот бы только свечей побольше найти бы… — он выглянул в распахнутое окно и, щурясь, посмотрел на тепло сияющее солнце. — Даже на озеро поспею сбегать…»

* * *

«Придёт, не придёт…» — гадал только возвратившийся с озера Ацуши, сидя на пороге хижины. Срывая травинки, он изредка поглядывал на клонящееся к горизонту покрасневшее солнце и невольно считал капли, стекающие с потемневших влажных волос. Сытый желудок да чистое тело приятно согревали душу. Даже в голове словно несколько полегчало. Спустя ещё с полчаса чуткий слух случайно прикорнувшего юноши уловил тихие спокойные шаги. — Привет, — завидев идущего и прячущего руки в карманах штанов уже знакомого паренька, Ацуши устало махнул рукой. После мытья в озере тело настолько разморило в тёплых лучах, что не хотелось даже говорить — просто свернуться в клубочек да забыть и про тигра, и про этот лес… Он тяжко вздохнул. — Вещи твои на заднем дворе. Невредимые. «Пришёл-таки. Ну и дурак». Подошедший ближе юноша молчал. — Стало быть, это ты́ тигр, что ли? — спустя вечность вместо приветствия промолвил Акутагава и, словно прицениваясь к чужой силе, сощурил глаза и наклонил голову. Тёмные глаза в очередной раз бегло осмотрели худые босые ноги и тонкие руки. Только глаза этого мальчишки показались Ацуши колдовскими: два цвета — анютины глазки да одуванчик по ранней весне — так причудливо сливались, что было не различить границу. «Ого! Догадался-таки он. Смекалистый… — удивлённо отметил Ацуши, поднимая голову. — Больно только на язык остёр…» — Не особо ты похож на чудище из сказаний. Выглядишь даже бесполезнее меня, — продолжил Акутагава, снова пряча руки в карманах. — Ты чересчур спокоен для человека, навлёкшего на себя беду, — раздражённо ответил Накаджима, откидывая со лба влажную косо стриженную чёлку. — Ты не сможешь выйти из леса, тигр просто-напросто разорвёт тебя. — Но тигр — это ты, — тёмные глаза словно подмечали малейшее движение и колебание со стороны. — Нет, не я. Он мне неподвластен, — упрямо возразил Ацуши, сжав кулаки, и, желая переменить направление разговора, вопросил: — Узнал поди, что не было тебе семнадцати-то? — Узнал, — вздохнув, нехотя согласился Акутагава, сняв с себя накидку и постелив её на влажную траву. Осторожно присев подле хижины, он продолжил: — Знахарь, взявший меня на воспитание, придумал на три дня раньше именины мои указать, чтобы пóдать лишнюю не платить. Это мне бабка-повитуха рассказала, сам бы он вовек не признался. Снова повисла тишина, только щебетание птиц приносило хоть какое-то успокоение да разошедшийся ветер, игриво игравшийся с прядями волос, словно ребёнок с заморской свистулькой. «То есть он вообще не ведал, что нет ему семнадцати ещё. И как убить-то после такого? Он не знал же ведь, не по злому умыслу в лес вошёл…» — Ацуши тревожно покосился на юношу, раздираемый противоречивыми думами. Акутагава кашлянул, прикрывая рот бледной ладонью. Задумчиво изучив взглядом собеседника, он внезапно для себя произнёс: — По силе я тебя не превосхожу, хотя ты и кажешься заморышем. Так что прикончить тебя у меня не получится. — Ацуши вздрогнул от таких страшных слов, сказанных отстранённым голосом и будто случайно вслух. — Так что делать будешь, а, тигр? Как убьёшь? Сердце ухнуло куда-то вниз. — Иди, — хрипло прошептал юноша вмиг пересохшим горлом, зажмурившись. Внутри словно всё сковало льдом. — Просто иди. Акутагава удивлённо замер, и какое-то странное чувство выплеснулось в чужие на мгновение будто посветлевшие глаза. Накаджима, застигнутый врасплох таким пристальным взглядом и переменой чужого настроения, стушевался. «У него не чёрные глаза, как подумалось мне в первую встречу…» Рюноске, будто следуя чужой указке, медленно поднялся, задумчиво смотря себе под ноги. Обернувшись, он в ту же секунду нахмурился, цепляясь взглядом за руки мальчишки. Появившиеся на запястьях угольные полосы не остались не примеченными. — Тигриная сила взывает убить меня, но ты всё равно отпускаешь меня по доброте душевной, почему? — Не хочу я убивать, но и сам расставаться с жизнью тоже не хочу, — в отчаянии пробормотал Ацуши, пряча ладони в рукавах широкой туники. — Страшусь я смерти, хотя один-единственный мой шаг из леса, и людям станет легче жить. Но не могу я. Не храбрый я. И жить хочу, — он зло пнул ногой завалявшийся камешек. — Смейся, сколько твоей душе угодно. — Не буду. В этом есть толика правды. Недурно мыслишь. Надо страшиться и смерти, и тех, кто её приносит, — Акутагава обратно присел подле порога, опрятно расправив складки светлой туники, подвязанной тонкой тесьмой. — Так ты погибнешь, что ли, ежели не будешь убивать нарушивших запрет? Прошлый тигр посуровее тебя был, в ежовых рукавицах всю округу держал… В голове алым маревом промелькнули воспоминания об окровавленном теле, лежащем на свежескошенной траве, да красной шляпе, опрятно положенной на грудь. Накаджима, тяжело вздохнув, кивнул и открыл уже рот, чтобы пересказать всё то, что передал ему прошлый мужчина-тигр, но горло будто сжало в калёных тисках. — Чего застыл? — Не могу я поведать этого, понимаешь? Колдовство тигриное не даёт, ни словечка вымолвить не могу. — Вот как… Значит, взаправду погибнешь, — Акутагава отстранённо посмотрел на собирающиеся тучи и, пару раз кашлянув, спокойно добавил, тёмно-серыми глазами следя, как ветер перегоняет повисшие облака: — Я бы убил. — Кого? — покосился Ацуши, поёжившись. Он хотел и в то же время страшился услышать ответ. — Меня. На твоём месте, — с этими словами он поднялся с травы и, кинув быстрый взгляд на поникшего мальчишку, проговорил: — Ну, бывай. До завтра. — До завтра? — с тихой надеждой вопросил тот, смотря вслед удаляющейся фигуре.

* * *

Акутагава снова явился под закат, когда в голову Ацуши уже начали закрываться червячки сомнения, что тот не придёт. Он пришёл и на следующий день, и ещё через, и ещё… Каждый вечер Накаджима с щемящей досадой и в то же время с затаённой радостью встречал юношу. Поначалу они больше помалкивали, изредка перекидываясь несколькими словечками да вопросами, словно приглядываясь друг к другу, свыкаясь. В такие моменты Ацуши чувствовал себя чуточку менее осиротелым. По прошествии времени тишину хижины могло рассеять даже малейшее действие, которое словно порывом ветром мягко подталкивало к разговору. Ещё Накаджима чувствовал, как за ним… наблюдали. Он часто ловил на себе приметливый взгляд, будто был одним из пергаментов, которые Акутагава начал исправно притаскивать в хижину вечерами. — Дурак, чай испортишь, — встрепенулся тот однажды, не давая Ацуши опустить в кипяток бледно-розовые соцветия. Накаджима вздрогнул, покосившись: он думал, юноша увлечён чтением. И как только тот увидел цветки в руках отвернувшегося спиной к скамье, Ацуши ума приложить не мог. — Тысячелистник это. Горчить будет, не знаешь, что ли? — возмущённо пробурчал Акутагава, отбирая из чужих рук лепестки и бережливо ссыпая их обратно в холщовый мешочек. — Ты так много знаешь, — с лёгким почтением глянул Накаджима в ответ. — Ещё бы. Работа такая. Так он прознал, что Акутагава — ученик местного знахаря. И, судя по тому, как опрятно тот сейчас развешивал травы на нить, учился тот прилежно и наверняка слыл неплохим лекарем. Спустя ещё пару дней, войдя в хижину после вылазки на озеро, Ацуши замер, увидев Акутагаву сидящим за столом и обложенным кучей книг, которых, Накаджима мог поклясться, вчера ещё не было. — Тебя долго не было, а там уже накрапывал дождь. Книги воду не любят, — словно оправдываясь за вторжение, юноша повёл плечом, не отрываясь от чтения. Накаджима замахал руками. — Что ты, что ты… Как ты вообще эти книги дотащил-то? — Как видишь, дотащил. — А зачем? — тихо присев на краешек скамьи, Накаджима осмотрел потрёпанные корешки книг. — Не буду же я баклуши бить, как некоторые, — чудно́ покосился он на то, как Ацуши любопытно вглядывается в строчки тонких пергаментов, отложенных на край стола. Однако же не упрекнул. Наоборот, легонько стал подпихивать их локтем ближе к соседу, видя чужие участливо горящие глаза. К тому же Акутагава исправно таскал толстые свечи, которые никогда не забирал с собой обратно. Накаджима поначалу боялся жечь их особо тёмными и зябкими ночами, но однажды решился спросить у выходящего за порог юноши: — Те свечи, что ты приносишь… — Ацуши помялся, не зная, как облачить мысли в слова. — Жги, сколько душе угодно, — не давая договорить, тихо отозвался Акутагава, сосредоточенно смотря под ноги — землю размыло после недели дождей. Внутри потеплело.

* * *

— Скажи, Акутагава, а отчего ты захотел стать лекарем? То ли дождливая летняя погода вкупе с тёплой печью да горячей кружкой чая, то ли чудно́е настроение Ацуши наталкивали на разговор. Чего греха таить, Накаджима не раз размышлял об этом, прежде чем тяжёлые веки смыкались сном. Прилежно поглощая книгу за книгой, Рюноске не выглядел особо довольным. Словно просто делал то, что надобно… И он не сильно походил на того, кто страсть как желал лечить других. Хотя кому, как не Ацуши, было знать, что внешность часто бывает обманчивой. Но всё-таки… Почему именно знахарство тот выбрал для себя? Видимо, такая уютная обстановка подкупала и Акутагаву. Перестав перебирать яркие соцветия, которые они сегодня насобирали неподалёку от хижины, тот развернулся, будто нечаянно, по случаю, беря в руки тёплую глиняную кружку. — Я и не желал этого. Меня сиротой подобрал к себе местный знахарь. — Глоток отвара обжёг горло Ацуши. — Не сказать, что он занимался моим воспитанием и что я к нему привязался… — юноша помедлил, словно смакуя на языке рвущиеся мысли. — Он просто учил лечить. Но и за это спасибо, что не оставил без крыши над головой. Накаджима сочувствующе посмотрел в ответ, подмечая потемневшие от воспоминаний чужие глаза. «Так тот браслет он сам повязал?» — нежданно в голове промелькнуло воспоминание о красной толстой нити, оплетающей тонкое запястье с жёлтыми всполохами. Акутагава не выглядел раздосадованным, вовсе нет. Гревший руки о кружку и задумчиво смотрящий в стол, он, наоборот, казался в разы более раскованным, чем во все дни прежде. Свечи бликами играли в тёмных волосах и на коже, выглядевшей не такой бледной. Он казался… ранимым. Оттого-то Ацуши, отпив ещё глоток, и решился продлить разговор: — А кем бы ты хотел быть, ежели не лекарем? — Мечником? Воином? Я не знаю. Я… — помедлив, Акутагава нахмурился, будто подбирая верные слова, — я просто хочу стать сильнее. Понимаешь? Эти склянки, письмена с рецептами, отвары… Не моё это, вот совсем. Я ненавижу каждого хворающего человека, стучащего в дверь дома. Где они были все, когда она нуждалась в помощи? Он замер, потом порывисто встал со скамьи. Тени от свечей ласково легли на его посмурневшее лицо, и Накаджима, поймав его взгляд, отчего-то кивнул. Отдалённо мелькнула в сознании мысль, что вот сам Ацуши мог бы лечить людей. Наверное, это было бы ему даже в радость — смотреть, как его руками, его силами изгоняется хворь с другого, видеть, как загорается в глазах матерей благодарный огонёк, как надежда ниспадает на лица больных. — Она? — тихо переспросил юноша, мягко глядя в ответ. Акутагава сам не заметил, как невольно поведал этому мальчишке всё.

* * *

В тот летний день Акутагава кашлял настолько чаще обыкновенного, что знахарь отпустил его пораньше, впихнув в придачу пузырёк с настойкой от кашля. Однако, сидя в хижине и с силой сжимая в руках корешок раскрытой книги, тот думал вовсе не о собственных горящих лёгких. Притворяться, что не видишь, как каждый раз перед уходом мальчишка-тигр прятал превращающие в тигриные лапы руки за спину, как с каждым его уходом бледнела кожа и начинали переливаться желтыми всполохами умоляющие глаза, становилось просто невыносимо. И ради чего, собственно, тигр мучился? Ради спокойной совести? Ради чистоты души? Ради самого Рюноске? Акутагава просто не мог взять в толк, оттого и злился. Скрип скамьи выдернул его из раздумий. Он сквозь зубы выдохнул, расслабляя заболевшие пальцы. — Временами я грежу о том, чтобы того дня со мной просто не произошло, — еле слышно ни с чего простонал Накаджима, кладя голову на сложённые руки. «Мальчишка мысли читает, что ли?» Акутагава, не прочитавший за это время ни строчки, рассерженно захлопнул книгу, потемневшими глазами уставившись на мальчишку. — Не жалуйся. Ты стал сильным после укуса. И при желании сумеешь защитить себя. Да и других подавно. Сухой соломой вспыхнула размолвка. Ацуши, чуть не подавившийся воздухом, вскочил со скамьи. — Да не желал я этой силы, понимаешь? Никто меня не спрашивал, насильно впихнули! На-силь-но! Была б возможность, я бы отказался от неё в сию секунду же, не раздумывая! И ты бы был свободен от этих чар! Рюноске словно ещё больше распалился от последних слов: — Что тебе до меня? О себе бы лучше подумал! Ты безмозглый дурак, коли не принимаешь свою тигриную сущность! Никуда от неё тебе не сбежать, смекаешь? После этих слов Ацуши словно окатили ледяной водой. В тот вечер Акутагава ушёл, тяжело ступая по влажной траве, будто их ссора положила ещё больший груз на его угловатые плечи. Он ушёл, не обернувшись на прощание. И не пришёл на следующий день. И ещё через день его тоже не было.

* * *

Спустя ещё одно утро Ацуши просто не смог подняться с постели. Руки то полупревращались в тигриные лапы, то опоясывались угольными жгучими полосками. Кожа, казалось, рвалась от столь частых оборотов, а голову как тисками сжимало, да так крепко, что не получалось связать и двух слов. Он не удержал в памяти, ни что делал, ни вставал ли вообще, ни что говорил, мечась в бреду. Всё это время ему казалось, что липнущая ткань накидки врезается ему острыми клиньями в грудь, разрывая плоть, и что ворот рубахи давит на шею, порываясь задушить. В ушах не было слышно стука сердца. Был только он, тигр да полнейшая тишина. Ацуши не ведал, сколько времени прошло и миновало ли хоть мгновение до момента, как скрипнула дверь, после настежь распахнувшись. Свежий порыв ветра словно бросился Ацуши в объятия, мягко касаясь обжигающей кожи. Где-то рядом раздался знакомый кашель, показавшийся ещё надсаднее, нежели обычно. — Свалился с лихорадкой. Лежал в беспамятстве. Прийти не мог, — вместо приветствия, переступив через порог, хриплым голосом отрезал Акутагава, щурясь в темноте. Ещё один порыв ветра словно мягко подтолкнул его вперёд. Ацуши насилу поднялся со скамьи. Тигриное зрение даровало ему возможность не щурить глаза, чтобы разглядеть искусанные до крови губы, ещё более бледные впалые щёки и горящие глаза, тревожно всматривающиеся в него самого. Тиски на голове будто слегка ослабли, и предплечья перестало жечь так рьяно. Он сел, пряча под столом дрожащие руки, с которых нехотя сходили полосы: — Рад, что ты пришёл, Акутагава. Рюноске, прикрыв глаза, кивнул, усаживаясь рядом.

* * *

Было в этом что-то по-особенному уютное — вот так сидеть на берегу озерца, болтать ногами в прохладной воде и ждать, пока Акутагава, впервые бывший здесь, закатает штанины хлопковых брюк, чтобы сесть рядом. — Так это то самое лесное озеро… правда, что от жажды избавляет на всю жизнь, как говорят? — полюбопытствовал тот, присаживаясь подле и резко проводя рукой по затрепетавшей водной глади. Ацуши моргнул, перестав болтать ногами. — Ну… мне приходится набирать воду каждый день, — медленно произнёс он, так странно глянув на Акутагаву, что тот нежданно стушевался от собственного вопроса. Накаджима тихо-тихо смешливо выдохнул, глядя на его покрасневшие щёки, и замер. Почему-то очень хотелось запечатлеть в памяти это мгновение: бледная рука рядом с его собственной, растрёпанные тёмные пряди волос, пытливые совсем не тёмные глаза, в которых играли летние солнечные блики, румянец, по цвету как чернила из той книги сказок про девушку и рыцаря… Ацуши словно прошибло молнией: «Любовь!» Акутагава настороженно оглядел замершего мальчишку: — Ты чего? — А-а, да ничего, — смущённо ответил он, спешно стягивая с себя тунику. — Искупаться хочу, вот чего.

* * *

Спустя полчаса и сотню попыток уговорить читающего на берегу Акутагаву поплавать тоже, Ацуши лёг на спину, отдаваясь во власть прохладной озёрной воды. Любовь… И почему же он раньше не вспомнил об этом? «Да не до этого было, вот почему, — Ацуши зажмурился, ощущая, как вода тихонько касается ушей. — Как там молвил прошлый тигр? «Вручить своё сердце?» Не-е-ет, — плеснув руками, он отплыл чуть дальше, — «найти в сердце местечко» — вот что там было». Ацуши выдохнул, уйдя с головой под воду и тут же захлебнувшись. Вскоре, стоя на коленях на берегу и откашливая воду, пока перепуганный мокрый Акутагава колотил его по спине («Совсем дурак, что ли? Утопиться вздумал?»), он понял. Понял, что давно уже нашёл в сердце местечко для него. Угольные полосы, сопровождающие каждый уход Акутагавы, почти сошли на нет.

* * *

— Скажи, Акутагава, — через пару дней нерешительно начал Ацуши, приподнимаясь на локте и заглядывая в чужое неомрачённое лицо. Ветер мягко трепал пряди волос, щекоча ими щёки, а закатные лучи летнего солнца любовно скользили по девственно-бледной коже. Акутагава забавно поморщился и, поудобнее укладываясь на сухой пропитанной солнечным теплом траве, приоткрыл один глаз, ожидая вопрос. — А ты… всех людей ненавидишь? — Из всех людей только ты можешь вопрошать такое в лоб, — в удивлении хмыкнул юноша, переворачиваясь на бок лицом к Ацуши, который уже опустился обратно на траву и теперь задумчиво смотрел на проплывающие в небе облака. — Тебя я не ненавижу, если ты это желал выведать. Ответ Акутагавы тёплой патокой разлился где-то в груди. — Нет, я… Я в целом, просто… полюбопытствовал. — Ежели и вправду так, то я на дух не переношу тех, кто ненавидит меня. И в обратную сторону: смиренно отношусь к тем, кто питает хорошие чувства ко мне. Такой чудно́й ответ выбил Ацуши из колеи: — То есть ты любишь только тех, кто любит тебя? — Да, — юноша повёл плечом, будто это было само собой разумеющимся, сорвал тонкую травинку. Накаджима засмотрелся, как его зубы начали мягко покусывать зелёный кончик стебля. — Но так не бывает! Начинаешь любить же само собой, бессознательно! — А у меня сознательно, — веско ответил Акутагава, садясь. — Стану я раздаривать свои чувства кому ни попадя, кому я вообще не сдался? Не хватало мне ещё сердце раскрывать первому встречному. Это ты у нас тут душа нараспашку, небось, и полюбишь кого-нибудь… — Акутагава зло отвернулся, выплёвывая травинку, — недостойного. Ответ юноши отдался сорванным удивлённым выдохом да замершим в груди потяжелевшим сердцем. Ацуши, будучи не в силах промолвить и слова, просто смотрел на сжатые тонкие губы и дрожащие под ветром тёмные пряди волос, кончики которых кое-где были будто посеребрены ранним снегом. — Пойдём, — отрывисто дёрнув головой, Акутагава поднялся, отряхивая лёгкие штаны, и спрятал руки в карманах светлой хлопковой туники. Ацуши кивнул, задумчиво храня молчание.

* * *

Раздумья о том, как и, что главное, когда поведать Акутагаве, что тот теперь может уйти из деревни не тронутым тигриными когтями, тяжёлой завесой опускались на Ацуши. Такие думы тяготили его эти дни перед сном. Ночи он проводил дурно: то проваливаясь в кошмары, то не мигающе глядя в дощатый потолок хижины до предрассветного щебетания птиц, как это было сегодня. Накаджима чуточку поспал днём, когда жаркие послеобеденные лучи да пригретый воздух клонили ко сну, но встал ещё более разбитым, чем ранее. Тело словно было набито ватой, поэтому он снова лёг. А спустя с полчаса уже явился Акутагава, вместо приветствия окинувший его нахмуренным взглядом, и потянул за собой на свежий воздух, к озеру, не забыв широко распахнуть окна. — На свежую голову лучше спать, — единственное промолвил он, выталкивая разморённого мальчишку из хижины. Так что в том, что Ацуши случайно прикорнул у широкого дерева, еле касаясь чужого тёплого плеча, скрытого лёгкой тканью рубахи, не было ничего удивительного. Акутагава замер, краем глаза примечая, как тихо склонилась макушка и выровнялось чужое дыхание. Отложив прихваченную книжку со сказками, отысканную в хижине пару дней назад, он развернулся вполоборота, боясь разбудить. Такая близость светлых прядей волос, которые словно сами просились, чтобы их коснулись, хлеще дурман-травы ударила в голову. Стукнуть бы сейчас чем-нибудь потяжелее по этой доверчиво склонившейся макушке, чтобы покинула чудна́я проклятая тигриная сила этот мир, чтобы избавить не одно поколение сельчан от погибели и золотой клетки, в которую те угодили по воле случая. Акутагава был не из тех, кто привык утешаться за счёт лжи, поэтому скрипя зубами покаялся перед самим собой, перебирая в пальцах мягкие пряди чужих светлых волос: он привязался к этому наивному мальчишке-тигру. Из-за этого было вдвойне больнее смотреть, как тот каждый раз с облегчённым выдохом встречает его у порога хижины. Именно поэтому Акутагава добавлял отчего-то задумчивому в последнее время мальчишке в кружку с чаем не смертельный яд, а сахарный сироп, утащенный из-под носа блюдящей кухарки. Ветер мягко, словно одобряюще, коснулся бледной щеки. Акутагава прикрыл глаза, прислушиваясь к шуму листвы, и расслабленно опустил плечи.

* * *

Ацуши осмелился всё поведать только ещё через неделю, которую он словно выкрал у своей судьбы, выкрал у Акутагавы. Руки он эти семь дней прятал просто по обыкновению, старался всё время сесть подле Акутагавы да часто отмалчивался, получая в ответ его задумчивый взгляд. Весь этот вечер Накаджима сидел как на иголках, с затаённой грустью поглядывая в сторону читающего юноши, пока наконец не решился начать тяжкий для себя разговор. — К слову, — Ацуши прокашлялся, с ёкнувшим сердцем глядя, как, дочитав строчку, Акутагава отложил увеличительное стекло и спокойно развернулся в его сторону. Отчего-то это его обыкновение прекращать любые занятия, стоило Накаджиме промолвить хоть слово, всё время заставляла сердце биться чаще. Это было так, будто всё, что говорит Ацуши, важно, будто сам Ацуши что-то да значит. И, что греха таить, он не раз оборачивал эту повадку Акутагавы ради его же блага: бывало, ближе к ночи он начинал разговор просто так, просто чтобы тот дал себе передышку от чтения при тусклом свете. В такие моменты Рюноске был особо уязвимым: потирая уставшие глаза, он неловко забирался с ногами на скамью, поэтому Ацуши втихую удавалось подсунуть под его руку кружку с тёплым отваром из ромашек и мать-и-мачехи, найденной неподалёку от хижины. Такой отвар помогает облегчить кашель, ежели верить одной знахарской книге, притащенной Акутагавой, который сейчас, между прочим, уже начинал хмуриться от затянувшегося молчания. Ацуши вздохнул поглубже, сжимая ладони. — Тыможешьбольшенеприходить, — сбивчиво сказал он, отводя взгляд и рассеянно приглядываясь к тому, как робкое мерцание догорающих свечей придаёт юноше ещё более колдовской вид. — Ты в рот воды набрал? Изъясняйся понятливее, — Акутагава, кашлянув, раздражённо цокнул языком, закладывая потрёпанной тесьмой страницу книги. Ацуши собрал все оставшиеся силы в кулак и, пытаясь выглядеть не таким взволнованным, выдохнул: — Ты можешь больше не приходить, я… проклятие развеялось. Мне нет нужды тебя убивать. То есть её и раньше не было, это всё это проклятое тигриное чародейство, я бы никогда… никогда тебя бы… Ну, ты понял… Ты не думай, я тебя не гоню, прежде ты желал пуститься в путь в другие края, оттого-то я и сказал, что ты можешь не приходить более… Твои вещи, с которыми ты в прошлый раз собирался, так и лежат на заднем дворе, под навесом, а для книг я могу дать пару холщовых сумок, ты не думай, я не копался в твоих вещах, я просто… Акутагава удивлённо поднял брови, чтобы через секунду нахмуриться, даже не перебивая его бессвязный поток речи, как это бывало обыкновенно. Настороженно вглядываясь в лицо, он наклонился вперёд и в момент, когда донельзя смутившийся Ацуши прервался, чтобы перевести дух, веско вопросил: — В чём подвох? Какая цена? — Цена? — непонимающе пробормотал Ацуши, не до конца веря, что смог всё рассказать. — Какую цену ты заплатил за меня? «Сердце». Ацуши замер. «Самое дорогое, что у меня есть, я вручил тебе. Сердце, что биться исправно будет ещё какое-то время, а затем затихнет навсегда. Полюбил-таки я тебя, веришь?» — билось у него в голове, трепетало в надежде, но с подрагивающих тёплых губ не слетело ни слова. Ведь Ацуши знает, что ежели признаться искренне, то тот останется, не уйдет, ведь добрая душа, хоть и ходит всё время мрачнее тучи. Знает, что не чуждо ему сострадание и понимание, что скрывает он хрупкое сердце за колкими словами, боясь обжечься. Но не мог, как бы сильно ни хотелось, не мог Ацуши обречь этого человека на существование в лесной хижине, жалостью заставить обменять мечты и порывы на чужое любящее сердце, которое ему, в общем-то, и не сдалось… Но Акутагава понял молчание по-своему: — Опять вымолвить слова не можешь? Эти ваши тигриные скрытнические замашки, ты бы знал, насколько уже сидят в печёнках. До всего приходится догадываться самому. Ацуши мысленно взвыл в благодарности к небесам, что Акутагава сам сочинил ему хорошее оправдание. — Но не жизнь ли свою ты случаем выменял на меня? — встрепенулся он, нахмурившись и пододвинувшись поближе к месту, где сидел Ацуши. Юноша стушевался, смотря в тёмные омуты глаз, которые, право слово, подмечали каждую чёрточку чужого лица. Он спешно покачал головой, обняв себя руками, — к ночи зябкий почти осенний ветер проникал даже через притворённые створки окон. — Если бы хотел отправиться на тот свет, просто вышел бы из лесу. Преподнёс бы подарок всей округе. Акутагава хмыкнул, его напряжённые плечи опустились, будто тяжёлый груз лежал на них во время ожидания ответа. — Что-то ты темнишь, ей-богу, темнишь, — бледная ладонь лёгким ветерком прошлась по светлым прядям. Ацуши зажмурился, желая запечатлеть это мгновение в своей памяти. — Не отправлюсь в путь, пока не уверюсь и не убежусь во всём сам. Ацуши ткнулся головой в колени. В глазах защипало.

* * *

Акутагава шумно выдохнул, перелезая через невысокий забор и скрываясь в тени деревьев. Бессонная ночь (гадая, за какую цену этот наивный мальчишка выменял его у судьбы, он прокрутился на перине до рассвета) оставила отпечаток на внимательности — чуть не споткнувшись о корень дерева, он остановился на миг и попытался выровнять дыхание. Казалось бы, хватай пожитки и беги прочь из этой деревни, из здешнего леса, пока судьба благосклонно улыбается вслед. В то, что он не умрёт, Акутагава верил без толики сомнения — мальчишка-тигр был не из тех, кто стал бы шутить таким. Казалось бы… Но вместо всего этого юноша, прижимая к себе небольшой свёрток, спешил к хижине, даже не смотря под ноги, — настолько знакомым был путь. Чуть поодаль от порога уже сидел Ацуши, жмуривший глаза от яркого, но негреющего осеннего солнца. Акутагава невольно замедлил шаг, словно впитывая в себя эту картину, — наивное, ей-богу, наивное лицо, обрамлённое светлыми волосами. (Рюноске вспомнил, как помогал стричь их. Держа ноженки, он касался прядей, пропуская их через холодные пальцы куда чаще, чем это было надобно. Отблики света тогда придавали склонённой макушке чарующий ореол сияния. Пером не описать, как Акутагава впечатлился в тот миг — будто Ацуши и без своей тигриной силы был колдовской крови, настолько тёплым и лучистым показался его образ.) «Ему к лицу солнечные лучи». Наваждение спало, стоило Накаджиме заметить идущего и начать приветливо махать ладонью. — Холодно-то уже без обувки расхаживать, — вместо приветствия недовольно подметил подошедший к хижине юноша, уставившись на босые ступни мальчишки. — И тебе здравствовать, Акутагава, — тихо посмеялся Ацуши, натягивая на ноги найденные когда-то плетёнки, стоявшие чуть поодаль. Он успел заметить промелькнувшую на чужих губах улыбку, прежде чем с любопытством уставился на свёрток, всё ещё прижатый к чужой груди. — Что это?

* * *

— Может, всё? — устало прислонившись к деревцу, выдохнул Ацуши, которого заставили обежать весь лес, удаляясь всё дальше от зорко глядевшего вслед Акутагавы. — Последнее. На пробу выйду я из леса, испытаю, обратишься ты в тигра или нет, как это бывало до сих пор. Ацуши никогда до этого не думал, что будет после ухода. Вдруг его любви недостаточно, чтобы уберечь самому себе жизнь? — Ты же точно не погибнешь, а, тигр? — хитро покосился Акутагава, разворачивая на коленях свёрток. — Да точно… Никогда ещё Ацуши не сомневался так в своём ответе. Но, казалось, Акутагава поверил. «В крайнем случае солгу, что не обращался в тигра. Если в мир иной не отойду…» — А что бы ты, кабы чего, не смухлевал… — холодные пальцы коснулись горячей руки, в которой текла тигриная кровь. Плетёная тоненькая нить туго обвилась на тёплом запястье, и Ацуши замер, рассматривая своеобразный браслет. — Ну вот, готово, — придирчиво осмотрев нить и затянув узелок чуть потуже, Рюноске довольно поднялся и насмешливо промолвил: — Теперь не соврёшь, узнаю, что в тигра обратился, коли нить порванной окажется. Ацуши, мысленно чертыхнувшись, проклял смекалистость юноши. Но посмотрел в ответ с почтением за задумку. «Я взаправду полюбил», — мелькнуло яркой птичкой у него в голове, когда Акутагава, возвратившись спустя дюжину минут, придирчиво осматривал нетронутую нить.

* * *

— Садись на дорожку. Раздался скрип скамьи, сменившийся полной тишиной. Ацуши задумчиво хмурился, смотря в пол. В попытках отвлечься от грустных дум он начал перечислять про себя всё, что было в дорожных сумках. — А книги? Твои записи о знахарстве? Мы их ещё не собрали! — воскликнув, он вскочил со скамьи, заметавшись по комнате. Юноша поймал его за плечо. — Мне они не нужны более. Кинь их в топку или… — покосившись на готового начать возмущаться Накаджиму, Акутагава со вздохом добавил: — Ну, или оставь при себе, может, научишься уму-разуму, — короткий кивок. — Ну, всё, посидели, — он встал, в последний раз оглядывая привычное убранство хижины, отчего-то боясь посмотреть в глаза мальчишке. — Сейчас подам оставшиеся вещи, — вымученно улыбнулся Ацуши, отворачиваясь.

* * *

— Спасибо, — тихо промолвил Акутагава, стоя у порога хижины, и отвёл взгляд, — спасибо, что сохранил мне жизнь. «Не уходи, я…» — Это тебе спасибо, что всё это время… — смутившись, Ацуши неопределённо взмахнул рукой, не зная, как побыстрее выразить все свои чувства. Рюноске кивнул, кашлянув, и прикрыл рукой отчего-то потеплевшие щёки. — Береги себя, — будто желая что-то ещё добавить, юноша поправил сползшую лямку сумки и уставился под ноги, приоткрыв рот и тут же со стуком смыкая зубы. Горло сжалось, поэтому Ацуши оставалось только быстро-быстро закивать, смотря на пожухлую траву под ногами. «Я постарался бы быть полезным тебе, Акутагава, правда». Не в силах терпеть повисшую оглушающую тишину, Рюноске отрывисто тряхнул головой, будто отгоняя последние сомнения. — Прощай, Ацуши, — рвано выдохнул он, спешно отворачиваясь и поудобнее перехватывая рукой тканые сумки. «Ты только останься…» — Прощай, — тихо сорвалось с солёных губ Ацуши, когда в тени деревьев скрылась чужая спина. Ветер утешающе коснулся мокрых щёк, развеивая шёпот.