Сережа, мать твою

Наверное, это должен был быть хороший день. Для Разумовского день считается хорошим в двух случаях: если с самого утра он чувствует себя собой и если с кухни снова чувствуется запах чего-то вкусненького. Только вот пункт первый доступен лишь при чистой удаче и в кой-то веке правильно принятых таблетках, то вот второе слишком просто, чтобы быть правдой — Олег всегда встает рано и готовит сам (он никогда не соглашался просто заказать доставку из ближайшего ресторана). Так и получается: для Сережи хороший день пахнет как медикаментозный запах от рук и масляная сковорода. А вот как окрестить текущее утро Разумовский не понимал до конца: с одной стороны, кажется, кроме собственных угрызений совести о сне до полудня, никаких шальных планов о восстановлении мирской справедливости не предвидится; с другой же — в квартире пугающе тихо: не слышно ни стучащего по доске ножа, ни треска масла, да и из запахов лишь Питерская затхлость. И, может быть, он бы понял, что все в порядке, если бы Волков сопел где-нибудь рядышком, как обычно повернувшись спиной, спихнув подушку на Сережину сторону. Разумовский оперся на локти и чуть привстал с кровати: подушка была отброшена почти к зашторенному окну (кажется, пора просто убрать ее — Олег все равно никогда не спит на мягком), а на стуле нет джинсов Волкова. И так хочется сказать, что, может быть, тот просто вышел в магазин, но Сережа знает. Поэтому паника начала подходить скорее, чем ожидалось. Руки подрагивали, но именно на такие случаи телефон давно пришлось перепрограммировать так, чтобы вместо встроенного экстренного вызова моментально набирался номер Олега. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети» — именно такие слова не обнадеживают вовсе. Разумовский никогда не боялся смерти, ныне делает правильные шаги на пути примирения с собственной Птицей (ведь это не так сложно: я тебя создал, значит, если я постараюсь — ты исчезнешь). Совсем иначе дела обстояли, как только дело касалось Олега: Сергей очень боится потерять его. Ведь, если так подумать, все началось именно в момент, как Разумовский получил на руки похоронку. Он слишком отчетливо помнит, как отговаривал Волкова ехать, а тот лишь кинул «Сережа, мать твою, да ты моргнуть не успеешь, как я вернусь» и закрыл дверь их старой квартиры. Но Сергей не винит Олега нисколько. Он вернулся. Он забрал его из той тюрьмы. Он заботится о нем сейчас. Он рядом. Но не в данный момент и именно это пугает Разумовского. На ватных ногах пройдя в коридор, рыжеволосый на какое-то время застыл около вешалки. Забавно. Будто бы если он будет пилить взглядом хаотично свешанные куртки, то Волков выпрыгнет оттуда в момент. — Врач говорил, что будет проще справиться с одиночеством, если делать то же, что делает он, — промямлил вслух Сережа, будто бы в квартире есть хоть кто-то, кроме него. В конце концов, некогда Чумной доктор именно так и справляется теперь. Недолго думая, он поплелся на кухню, в момент оказавшись будто бы в среде какой-то непонятной и чужой. Конечно, дежурство в детском доме должно было обеспечить некими навыками кулинарии, но, тем не менее, для Разумовского все это было пустым звуком. Почему? Кажется, так было придумано природой: Олег работает, а Сергей составляет посильно приятную компанию. — Ты представляешь, ведь на Кеплере правда может быть жизнь! А что? А почему нет? К примеру, там есть вода, полный оборот составляет 112 дней, да и вообще условия близки к земным. Это ли не чудо? — кажется, Сережа вот-вот задохнется от собственного потока мыслей: он тараторил до того быстро, что, тряхнув спутанной рыжей шевелюрой, того и гляди пытался отдышаться. Олег же, согнувшись над синим советским ведром, мерно чистил картошку с такой скоростью, что давно пора бы идти в кулинарное: — В общем, еще штучки три и хватит с нее, — доставая очередную до того мелкую картофелину, хмыкнул Волков. — Ты слушаешь вообще? Брось эту картошку! Ты только вдумайся: где-то на другом конце галактики тоже может быть жизнь, — Разумовский уткнулся взглядом в сгорбленную спину товарища и, чуть поджав губы, встал перед ведром, отсутствующе поглядывая на грязную очищенную шкурку, — Может быть, помогу? Олег приподнял свои серо-голубые глаза и, может быть, конечно, Сереже и показалось, но немного изогнул рот в улыбке или ее подобии: — Сережа, мать твою, слушаю, ну. 112 дней, Кеплер 442b, а еще где-то во вселенной два синих парня без ушей и волос так же чистят какой-нибудь овощ, или не знаю, что там едят инопланетяне, обсуждая, как на Земле уж точно никого не может быть, а здесь есть мы, однако. Абсурд? Да. Но знаешь, в чем я уверен? Ты бы и на Кеплере прижился, правда, если бы не порывался сейчас чистить картошку, в перспективе отрезав себе пол руки с твоей-то удачей. Вот и сейчас Сережа все тем же отсутствующим взглядом уперся в такую же грязную и мелкую картошку, мысленно отмечая, что возможно и стоило тогда настоять и хотя бы попробовать, как это делается. Придя к заключению, что пытаться надо было раньше, рыжий таки решил разбить парочку яиц на сковороду и понадеяться, что с этим все пойдет в порядке вещей. Разумовский положил голову на плечо Волкову и упорно делал вид, как будто ему все еще есть дело до паршивой русской комедии, которую он одобрил лишь для того, чтобы не сидеть в тишине. В конце концов, в палате никакие технологии ему не разрешалось трогать вовсе, поэтому, будь он чуть менее уничтожен в моральном и физическом плане, возможно бы и порадовался. — Сережа, мать твою, ты как вообще все это натворил? — Олег спросил с нажимом, в свойственной ему манере, но продолжил держать Разумовского за руку, опершись своей головой на его, — Ведь целый Питер, а ты… — он окинул взглядом сильно похудевшее бледное тело, — А ты и вовсе на Бэтмена не похож, сам понимаешь. — Странно чувствовать, что ты теплый, — прижавшись ближе, лишь выпалил тот, — Я же похоронил тебя. Я фотографии братской могилы видел и твое имя на ней. Я так ненавидел Сирию в тот момент, так хотел, чтобы мразь, которая пустила тебе пулю прямо в лоб, сдохла в мучениях, а тебя все еще любил. Может быть, и все еще люблю. — Сережа, мать твою, ты чего сделал?! Разумовский и вздрогнуть не успел, как Олег уже убрал с плиты нечто черное в подгорелой таре, моментально включая воду в раковине. — Да ну тебя в баню, на час оставить нельзя, ты уже тут почти пожар устроил! — Сергей медленно, будто бы в заторможенной съемке, оглядел кухню и тут же кашлянул от царившего дыма. — Я уже испугался, что ты не вернешься, — Сережа тут же обвил руками шею Олега, почти свесившись на нем и как-то по-детски радостно заулыбался, ощутив его руки на своей спине. — Так, ну все, отставить нежности, дуй отсюда, проветрить надо, — оборвал голубоглазый, выпроваживая ходячую катастрофу с кухни. И Сережа, как по команде, поплелся в комнату, опустившись на кровать. И все бы хорошо, да только перед глазами будто бы маячит что-то черное. Разумовский бросил взгляд на тумбочку, где стояли таблетки, мысленно подтверждая, что он выпил все и каждую. А по полу все еще с реактивной скоростью нечто, напоминающее, скорее, сажу с пылью, нарезало круги. Кажется, Сергей и дальше мог продолжать беэмоционально наблюдать за этой кутерьмой, если бы в определенный момент не зацепил маленькое создание за шкирку и не поднял на уровень собственных глаз, да только это добро моментально заскулило самым жалобным образом. — Не тронь Шарика! — раздался довольно грозный голос с кухни. Разумовский опустил животное на кровать и, чуть склонив голову, принялся рассматривать черную пушистую шерсть маленького щенка, который столь же недоумевающе смотрел черными, как бусины, глазками на него. — Шарик? — переспросил рыжеволосый. — Ну да, Шарик. Тупое имя, но он просто выглядит как натуральный такой Шарик, вот я и подумал… — Волков сел на кровать с краю и, всеми силами сдерживая улыбку, почесал щенка за ухом, — Увязался за мной с самого подъезда, судьба, видимо. Сережа аккуратно протянул руку навстречу мокрому носу живности, давая себя обнюхать. Шарик наивно тряхнул головой и быстро лизнул шершавым языком ладонь. Разумовский взглянул на Олега, выдавшего «Вот оно — собачье одобрение» и, кажется, на душе стало неописуемо тепло. Наверное, это и есть хороший день.