Здесь, там и повсюду

      Аими только переехала в Токио, а потому ужасно волновалась. Для начала было бы неплохо познакомиться с соседями — те наверняка злились на нее за коробки с вещами в коридоре, Аими удалось разобрать их только к вечеру. Она пригладила волосы одной рукой — в другой был только что испеченный вишневый пирог, — а затем постучала в дверь.       Раздался громкий кашель, а за ним шаги.       — Да? — прозвучал хриплый голос.       Дверь едва приоткрылась, и Аими не удалось сразу разглядеть, кто за ней стоял.       — Меня зовут Ёсимура Аими, — она поклонилась. — Теперь я живу в соседней квартире. Хотела извиниться за беспорядок и угостить вас пирогом.       Дверь открылась сильнее, и Аими увидела молодого парня. Выглядел тот ужасно — бледный, с красным опухшим носом, растрепанными волосами и теплым шарфом, обмотанным вокруг шеи так, что даже рта видно не было.       — Прошу прощения, что потревожила вас. Желаю скорейшего выздоровления.       Она протянула пирог и замерла. Парень напротив нее тоже замер в ужасе, будто бы призрака увидел.       — М-макото? — выдохнула Аими.       Пирог едва не выпал из ее дрожащей руки.       Когда мама говорила, что отдельная квартира сделает его самостоятельным, она явно имела в виду что-то другое. Куроо оглядел свою маленькую комнату, где на каждой свободной поверхности кто-нибудь сидел. А он еще не верил, что вся его группа поместится. Просто не думал, что одногруппники могут сидеть где угодно, если предварительно их хорошенечко накачать алкоголем. Который, кстати, кончался с пугающей скоростью.       Сквозь громкую музыку он услышал дверной звонок.       — Надеюсь, это Ичиро-сан с пивом вернулся. Трезвый Куроо — злой Куроо.       Его миленькая одногруппница, чье имя он так и не запомнил, тут же протянула ему свою банку с пивом.       — Забирать пиво у леди, за кого вы меня держите? — ухмыльнулся Куроо.       Он перепрыгнул через сидящих на полу однокурсников — те даже бровью не повели, так и продолжили сражаться за последнее крылышко в миске — и в два шага оказался в полутьме коридора. Кажется, стоило вкрутить перегоревшую лампочку, пока кто-нибудь (то есть, сам Куроо) не свернул себе шею.       Кажется, стоило бросать пить — он видел галлюцинации.       — Такаши-семпай, ты тоже его видишь?       — Вижу, слышу, даже потрогать могу, — хохотнул тот и сгреб в охапку Кенму, которого Куроо увидеть в своей квартире ну никак не ожидал.       Кенма нахмурился и сжался — прикосновения чужих, а особенно пьяных людей его всегда напрягали.       — Ага, спасибо, дальше мы сами.       — Это твой милый кохай? Познакомишь нас?       Куроо схватил Такаши за предплечье и потянул на себя.       — Двигай булками, там сейчас все пиво выпьют.       Лучшей мотивации покинуть коридор придумать было нельзя. Такаши скрылся в комнате, прикрыв за собой дверь — музыка стала тише, как раз настолько, чтобы расслышать тихий голос Кенмы.       Куроо вдруг вмиг растерял все свое красноречие.       — Откуда ты…       — Твоя мама.       — Зачем ты…       — Поговорить.       В такие моменты Куроо чувствовал себя нашкодившим котом, которого будут тыкать носом в лужу на полу. Кенма умудрялся смотреть свысока, даже несмотря на то, что был ниже на голову.       — Пойдем на улицу, тут слишком шумно, — Куроо накинул куртку и приглашающе открыл входную дверь.       По лестнице они спускались молча, что нервировало. Мигающая лампочка буквально вопила об опасности. Мол, беги, Куроо, спасайся. Добром это не кончится. Куроо, конечно, клал на все эти предупреждения.       — Они же там шуметь будут, — пробормотал Кенма, оказавшись на улице.       — Будут, — согласился Куроо.       — И сломают что-нибудь.       — Наверняка.       — Может, вернемся?       — Да черт с этой квартирой, Кенма. Счастье — оно же не в материальных вещах, — Куроо ухмыльнулся.       — И это говорит мне тот, кто плакал, когда я разбил игрушечный самолет.       — Мне было семь, и я собирал этот конструктор неделю!       Они оказались на пустынной детской площадке. В такое время здесь никого не было — район Куроо выбрал приличный и тихий, даже под окнами спьяну никто не кричал. Никто, кроме самого Куроо, разумеется.       Или свежий воздух, или присутствие Кенмы так повлияло, но Куроо чувствовал себя омерзительно трезвым. Он даже жалел, что не прихватил с собой баночку пива — как легко было бы списать любую дурость на алкоголь. Да, и приставал только поэтому, и в любви потому клялся. На трезвую голову — я бы ни-ни.       Куроо вдруг понял, как скучал. До скребущих меж ребер кошек, что отчаянно хотели, чтобы именно Кенма их гладил, любил и больше никогда не бросал.       — Ты хотел… — начал было он.       Но Кенма не дал ему договорить. Кенма ударил его в живот — несильно, но Куроо все же согнулся от неожиданности.       — Какого хрена?        — У меня тот же вопрос. Какого хрена, Куро, ты начал меня избегать? Какого хрена стал придумывать нелепые отмазки, только бы не заходить в гости? Какого хрена ты переехал и даже не сказал об этом?       Куроо отдышался и выпрямился. Когда-то он сам поставил Кенме удар, кто же знал, что это обернется против него. Как говорится, не делай добра — не получишь зла.       А еще: не открывай рот, если ты Куроо Тецуро.       Оба этих правила, разумеется, он игнорировал с завидным постоянством.       — Ты мне нравишься, — выдохнул Куроо.       — Я вроде не в голову бил.       — Нравишься… Не как друг, понимаешь?       Удивительно, но земля под Куроо не разверзлась, и ад его за такие слова не поглотил. Хотя немного шатало, и поди пойми, от чего. От признания? От алкоголя? Землетрясение имени Козуме Кенмы тянуло на четыре с половиной балла по шкале Рихтера — потряхивало слегка и почти никаких разрушений не обнаружилось.       Кенма устало вздохнул.       — Я знаю.       — Знаешь?..       — Это было очевидно.       — Очевидно?..       — Куро, ты же не будешь повторять каждое мое слово? Это слишком даже для тебя.       Кенма пнул пивную банку, что валялась на площадке, и проследил взглядом за ее полетом.       — Я все еще не понимаю, почему ты решил меня игнорировать.       — Чтобы не наброситься на тебя и не съесть, — ласково сказал Куроо и потрепал его по голове.       Кенма нахмурился.       — Бесишь, блин.       Одна мысль не давала Куроо покоя: раз Кенма все знал, почему продолжил общаться? Он бы скорее захлопнул свой панцирь и для верности еще сто замков повесил, только бы никто в его личное пространство со своей романтической ерундой не влезал. Куроо помнил, как он реагировал на сопливые моменты в мелодрамах.       — Тебе не противно? — спросил Куроо.       — Нет. Это же ты.       — И что это значит?       Кенма снова вздохнул.       И Куроо вдруг осенило — он же приехал к нему сам, узнал адрес у матери, толкался в забитом транспорте, плутал по незнакомым улицам, очутился в квартире, набитой пьяными студентами. В общем, делал все то, что ненавидел всей душой. И ради чего? Чтобы Куроо увидеть? Да пусть еще куда-нибудь ударит, хоть всего отпинает — не жалко.       Кенма будто бы прочел его мысли.       — Я ведь ненавижу, когда меня трогают, отвлекают, шумят над ухом. А ты вечно заваливаешься, как к себе домой, тискаешь меня, как игрушку, и песни свои орешь на ухо. И спать любишь под одним одеялом, а утром и на подушку мою переползаешь. Я уже молчу про твою привычку воровать еду из моей тарелки.       — Ха-ха, вот это я засранец, да?       — Разве не понятно, что ты особенный?       — Такой же особенный, как этот твой коротышка?       — Шоё? — Кенма посмотрел на него с удивлением.       — Мне казалось, вы близки.       Даже отшучиваться больше не хотелось. Да и о чем тут шутить, когда беспечно отданное сердце давно скормлено океану и порастает мхом на темном дне.       — Шое как новая игра. Я люблю видеоигры, с ними мне никогда не скучно, но если бы меня заставили выбирать между ними и тобой… - он вдруг задумался. — Хм-м.       — Слишком длинная пауза. Жестоко даже для тебя.       — Да я просто представил себе этот бесчеловечный выбор. Типа, я бы добровольно согласился отказаться от своей консоли в пользу одного отдельно взятого кретина с плохим чувством юмора. Я был о себе лучшего мнения.       Голова шла кругом от всего этого разговора. Куроо притянул Кенму к себе и уткнулся носом в его макушку.       — Я хочу обнимать тебя.       — Ты часто это делаешь, — сказал Кенма куда-то в его плечо. — От тебя алкоголем несет.       — Ну что поделать, потерпи, — усмехнулся Куроо, вдыхая аромат его волос — какой-то слишком сладкий шампунь. Видимо, мамин — Кенма такие запахи не любил. — Просто хочу убедиться, что ты понимаешь, в чем заключается мое «нравится».       — Я не тупой, — проворчал Кенма.       Наверняка хотел добавить: «Я же не ты, Куро». И спасибо ему за то, что промолчал.       — И… ты не против?       Куроо все еще отказывался верить, что все это происходит взаправду. Наверное, сейчас он проснется и поймет, что голова болит от похмелья, а на первую пару уже не успеть. Да и кошмары еще замучили, реалистичные такие — прям хоть в окно после них выходи.       Кенма пробурчал в ответ что-то невнятное, уткнувшись лицом в его грудь. Наверное, он мог почувствовать, как ошалело билось бедное сердце Куроо. Наверное, эту бешеную пальбу сейчас мог услышать каждый житель Токио.       — Что?       — Тымнетоженравишься, — выдохнул Кенма и добавил чуть громче: — Наверное.       Или это розыгрыш, и сейчас из-за деревьев выскочат его друзья с камерами, или у него сегодня день рождения, и ему достался лучший в мире подарок. Все цифры на лотерейном билете совпали, и он выиграл круиз для влюбленных пар. Звезды на небе сошлись в сияющее и сверкающее сердце.       — Что? — выдохнул он на всякий случай.       — Я не буду повторять, — проворчал Кенма.       — Я тебя сейчас поцелую.       — Что-то я вопроса там не услыша… хмпф!       Куроо мягко коснулся губами его губ, заставляя заткнуться наконец. И Кенма не оттолкнул, не отпрянул, не ударил в живот, не скривился, а просто позволил себя целовать. Только вцепился руками в его футболку, желая то ли отодвинуться, то ли, наоборот, стать еще ближе.       Поцелуй был невинным, почти детским, и Куроо не решился сделать ничего больше. Он слишком боялся, что его оттолкнут. Нужно было оставаться терпеливым, спокойным, дать еще времени, чтобы привыкнуть. И черт с ними, с дрожащими руками и с этим предательским желанием прижать Кенму к ближайшему дереву всем телом, зацеловать и заобнимать до звезд перед глазами. Куроо же не был зверем, мог принимать здравые и осмысленные решения, держать эмоции под контролем... Он бы точно смог, если бы только Кенма не цеплялся так руками за его плечи, если бы не прикусил больно его нижнюю губу. Но Кенма цеплялся и кусался, и поэтому — только поэтому — Куроо все же прижал его к ближайшему дереву и втянул во влажный глубокий поцелуй.       — Ну как? — шепотом спросил он после.       — Мокро, — Кенма вытер рот рукавом своей олимпийки.       Куроо засмеялся.       Глупо было думать, что, сбежав от Кенмы, Куроо сможет избавиться от этих чувств. Он всегда о них помнил. Да и как забыть, когда большая часть жизни связана с одним человеком? Когда на двоих — миллионы шуток и глупых историй, спасенные с деревьев котята, построенные из подушек замки и клятвы на мизинчиках, первые волейбольные матчи, совместные ночевки и дуэли на деревянных катанах. Когда номер Кенмы всегда был на быстром наборе. Когда его строгое «Куро» остерегало от глупостей. Когда Кенма сам в эти глупости попадал, только бы Куроо одного не бросать. Когда холодными ночами можно было не идти за вторым одеялом, а обняться покрепче — и сразу становилось тепло. Когда он засыпал на коленках и довольно жмурился, стоило Куроо зарыться пальцами в его волосах. Когда оказалось, что можно трогать, сжимать и целовать…       Эти чувства — они были здесь, там и повсюду. Куроо всегда носил их с собой.