Живые и мертвые

— Знает ли глава Цзян, как его величают среди простого народа? — У главы Цзян слишком много забот, чтобы думать еще и об этом. Цзян Чэн прищурился, глядя на тренировку юных адептов, — те стреляли из луков и постоянно промахивались мимо мишеней. Если бы он сейчас их обучал… Кольцо заискрилось фиолетовыми молниями, чувствуя гнев своего владельца. Да, хорошо, что настолько юных адептов обучает не он. Не Хуайсан шел по правую руку от него, обмахивался веером и любовался цветущими лотосами на пруду. Тренировки, конечно же, его совсем не волновали. Он прибыл сюда с дружеским визитом, но на деле снова спрашивал у Цзян Чэна совета. Пока главой ордена был Не Минцзюэ, Не Хуайсан совершенно не интересовался тем, как нужно вести дела, и теперь, попадая в сложную ситуацию, нисколько не смущаясь, обращался за помощью к более опытным главам. Разумеется, чаще всего давать ценные указания приходилось Цзян Чэну. — Со стороны может показаться, что главе Цзян все еще есть дело до покойного Старейшины Илина. Разве такие слухи укрепят авторитет главы? — Плевать мне и на слухи, и на сплетников, — огрызнулся Цзян Чэн, хмурясь еще сильнее. — Последователи Темного пути недостойны жить среди заклинателей. Я всего лишь избавляюсь от грязи. — Поговаривают также, — продолжил Не Хуайсан, — что на самом деле глава Цзян не верит в смерть Вэй Усяня и хочет во что бы то ни стало его найти. Солнце припекало. И внутри у Цзян Чэна тоже бурлил пожар. На мгновение он даже пожалел, что не носил с собой веер — может, тот помог бы ему остудить свой пыл. В такую погоду хотелось лишь сидеть в беседке у пруда в тени ветвистых деревьев, да пить прохладный чай. Но нет, ему приходилось выслушивать этот вздор. — Если я и найду его, то сразу же убью собственными руками! Чтобы никто не болтал зазря, что в прошлый раз его смерть наступила от моих рук! Не Хуайсан вздрогнул и замахал веером еще сильнее. Наконец они добрались до уютной беседки, скрытой деревьями от любопытных глаз. На столике проворные слуги уже расставили закуски и жареные свиные ребрышки — от их аппетитного аромата выделялась слюна. Травяной чай дымился в глиняном чайнике. Цзян Чэн с тяжелым вздохом сел на подушки, закинул ноги на стенку беседки и посмотрел на пруд. Темная гладь воды, нежный цвет лотоса и пение цикад дарили умиротворение. Здесь его раздражение понемногу отступало. — Я знаю, какого это — ненавидеть своего брата, — сказал Не Хуайсан, разливая по чашечкам чай. — Это чувство изъедает тебя, будто яд змеи. — О чем ты говоришь? — Не могу простить Не Минцзюэ за то, что он оставил меня одного. Знал же ведь, что я ни на что не гожусь. Голос Не Хуайсана дрогнул лишь слегка. За годы управления орденом он научился не только плакаться в чужое плечо, чтобы попросить о помощи, но и сохранять лицо в нужный момент. — Ты сколько месяцев прорыдал на моей кушетке, оттого что любил его до безумия? — Мертвых любить ни к чему, — Не Хуайсан сделал маленький глоточек и поставил чашку на стол с тихим стуком. — Любить надо живых, а мертвых можно и ненавидеть. — Чепуха. Чувства Цзян Чэна были неизменны всегда и неважно — жив ли Вэй Усянь, мертв ли он. Постоянное желание отхлестать его Цзыдянем, связать им же и… И что? — Что бы ты сделал, если бы Вэй-сюн оказался живым? — Убил бы его. Над ответом Цзян Чэн не думал ни секунды. — Вы так кровожадны, глава Цзян, — Не Хуайсан покачал головой, пряча улыбку за веером. — Надеюсь, бедный Вэй-сюн действительно мертв. Не пожелал бы я ему умереть от этих сильных рук и опасного кнута. — А ты? Что бы сделал ты? — поинтересовался Цзян Чэн. — Только без этого твоего распутства, у меня от него уши вянут. — Сходил бы с ним на охоту. Попросил помочь с тренировками. Поучился бы управлению орденом. В общем, сделал бы все то, чего никогда не желал делать при его жизни, — Не Хуайсан отвернулся и посмотрел на пруд. — И попросил бы никогда не умирать. Будто бы одной такой просьбы было достаточно, чтобы оставаться в живых. * * * Если вдруг кто-то еще не считал Цзян Чэна сумасшедшим за его пытки над последователями Темного пути, то после вчерашнего вечера точно начал. Вырвать бы из головы все эти воспоминания да закопать их поглубже, чтобы ни единая живая душа не могла посмотреть! Чтобы никто не смог напомнить. Чтобы чистый лист вместо запятнанных кровью и болью страниц. Впрочем, сейчас ему не было дела до остальных. Цзян Чэн заперся в своих покоях и не пускал даже Цзинь Лина, что с утра робко скребся в его дверь. Нечего ему было смотреть, вот что превратилась некогда аккуратная и убранная комната. Все, что можно было порубить Суйбянем, он порубил, осталось только себе вспороть брюхо да вырезать это проклятое ядро. Вэй Усянь — чертов сукин сын! Мало было ему воскреснуть и сбежать от справедливой кары, нужно было обязательно вляпаться в приключения и связаться со Вторым молодым господином Лань — чтобы у этого зануды отсохло что-нибудь! Цзян Чэна до сих пор трясло, когда он вспоминал эту сцену в Храме Предков. Хватило же Вэй Усяню наглости совершить три поклона у табличек с его родителями… Ведь это из-за него они погибли. Все плохое, что было в жизни Цзян Чэна, произошло из-за него. И самое страшное, что все лучшие воспоминания тоже были связаны с этим человеком. Не нужно было ему воскресать. Мертвое должно оставаться мертвым, ни к чему ворошить эти тлеющие угли в его груди. Слишком многое навалилось на него в тот вечер. Но самой острой иглой под кожу вонзалось чувство вины. Чужое ядро в груди горело пламенем, грозясь вот-вот превратить все внутренности в труху. А в голове вереницей тянулись различные варианты бесконечных «если бы…», в которых Цзян Чэн и Вэй Усянь не очутились в этом дне. О тех, других, совершенно невозможных и неслучившихся днях страшно было даже мечтать. Цзян Чэн распахнул свои нижние одежды и, будучи не в силах больше терпеть этот фантомный огонь, вцепился ногтями в место даньтяня. Те едва отросли, а потому царапины были еле заметные, неглубокие, совсем не приносили боли — а значит, и облегчения. Если бы он только мог выдрать из себя это ядро и швырнуть его Вэй Усяню в лицо… В дверь постучали. — Глава Цзян? Это был Не Хуайсан. — Проваливай. — Ваши слуги беспокоятся, что вы пропустили не только завтрак, но еще и обед. Да и гости спрашивают, как вы себя чувствуете. — Передай им, чтобы отправлялись к демонам, и сам убирайся. Цзян Чэн взял в руки Суйбянь. Его собственный меч валялся где-то на полу — никогда еще он не позволял себе так обращаться с Саньду. Меч Вэй Усяня в руке лежал так, будто бы именно там и было его место. Отвратительно. Скрипнула дверь. Не Хуайсан быстро зашел в комнату и поспешно закрыл за собой. — Прежде чем ты будешь злиться, посмотри, что я принес, — торопливо начал он и замер, когда увидел комнату. На полу лежали перья из подушек вперемешку с обломками мебели, ковер был устлан узором из осколков посуды, даже на стенах красовались глубокие полосы от лезвия меча. Сам Цзян Чэн лежал на кровати — в распахнутой рубахе с расцарапанным животом, с Суйбянем, что его рука сжимала так крепко, будто кто-то пытался этот меч отобрать. — Ц-цзян-сюн? — робко позвал Не Хуайсан. Он подошел ближе к кровати и осторожно потянул на себя меч. Только тогда Цзян Чэн ослабил хватку. Приподнявшись на кровати, он осмотрел оставленный им беспорядок и тяжело вздохнул. Глава ордена не может вечно прятаться в своих покоях. Ему необходимо привести себя в порядок, выйти к гостям… Как же хотелось сбежать куда подальше и уйти в запой на долгие месяцы. И гори все огнем! — Он пожертвовал мне свое ядро и теперь наверняка думает, что этого достаточно, — зло сказал Цзян Чэн. — Как будто хоть что-то могло искупить его деяния! Так еще и спелся с этим Ванцзи, — он хлопнул рукой по кровати. Не Хуайсан поставил рядом с ним поднос, на котором стояли чашка — судя по запаху, с успокоительным отваром — и тарелка с булочками. Цзян Чэн окинул все это безразличным взглядом. — Проклятый Мо Сюаньюй! — прошипел он. — Знать бы, как этому сумасшедшему только в голову пришло провернуть такое… Поубивал бы всех к чертям! Не Хуайсан вздрогнул и привычно скрылся за своим веером. — Цзян-сюн, тебе нужно поесть. Как Вэй-сюн возродился уже не так уж и важно, не правда ли? Ты ведь не собираешься его убивать? Горькая правда заключалась в том, что Цзян Чэн ни сейчас, ни до перерождения, ни в других жизнях не смог бы его убить. * * * — Как твоя нога? — Б-болит, — страдальчески протянул Не Хуайсан. Он едва заметно прихрамывал, пока покидал храм Гуаньинь. Лань Сичэнь сказал, что рана Не Хуайсана не была глубокой, да еще и дал ему снадобья, но тот все равно продолжал страдать от боли. Цзян Чэн тяжело вздохнул. Пока остальные заклинатели разбирались, что делать с гробом, Вэй Усянь и Лань Ванцзи покинули это место. Цзян Чэн не признался бы никому, что он проводил их взглядом до тех пор, пока они не скрыли за ближайшим поворотом. Удивительно, но поначалу видеть, как эти двое обнимаются, было так мерзко и неприятно — даже голову поворачивать в их сторону не хотелось, но теперь… Те два героя навсегда остались в безоблачном детстве. В той Пристани Лотоса, где мать гоняла их кнутом, а отец закрывал глаза на все шалости; где они стреляли по воздушным змеям и воровали отцветшие лотосы; где они делили одну комнату на двоих и были ближе, чем родные братья. И тот Вэй Усянь был мертв. Вместе с ним давно засохли хрупкие и постыдные чувства, что так долго цвели у Цзян Чэна в груди. — Не Хуайсан, ты действительно не знаешь, каким образом Мо Сюаньюй прознал про ритуал? Тот посмотрел на него испуганными глазами. — Н-не знаю, конечно же! О чем ты говоришь, Цзян-сюн? Ох-х, нога-то как болит… Рана на груди Цзян Чэна почти затянулась благодаря снадобьям и кратковременной медитации. По крайней мере, у него точно хватит сил, чтобы добраться до Пристани Лотоса самостоятельно. Не Хуайсан же выглядел так, будто бы готов был в любой момент снова потерять сознание. Вряд ли от боли, скорее от пережитого ужаса. Не удивительно, ведь ему довелось увидеть своего брата, который стал ожившим и неуправляемым мертвецом… — Я бы мог взять тебя с собой в Пристань Лотоса на своем мече, — предложил Цзян Чэн. — Там мы снарядим тебя экипажем до Нечистой Юдоли. Цзян Чэн вовсе не был уверен в правильности своего предложения, да и меч свой с кем-то делить он не любил. Но Не Хуайсан вряд ли захочет лететь на своем, раз уж жалуется на больную ногу, — тот и правда тут же поднял на Цзян Чэна свои мокрые от слез глаза и быстро кивнул. — Премного благодарен, Цзян-сюн. Стоило им только подняться в воздух, как Не Хуайсан повернулся к нему лицом, сжал в объятиях и уткнулся холодным носом в шею. Цзян Чэн тут же вздрогнул и покрылся мурашками. — Прекрати так прижиматься, — нахмурился он. — Я боюсь, что совсем ослабну и упаду. Что-то голова кружится, — жалобно сказал Не Хуайсан. — Можешь тоже обнять меня? — Что? Почему ты сразу не сказал о плохом самочувствии? А если бы ты и правда свалился, болван! Цзян Чэн резко обхватил его одной рукой и прижал поближе к себе. Не Хуайсан немного повозился, устраиваясь поудобнее, а после замер, дыхание его выровнялось, и сердце, кажется, стало биться спокойнее. — Цзян-сюн, а ты все еще Вэй-сюна… — Не Хуайсан замолк, видимо, почувствовал, как Цзян Чэн напрягся от этих слов. — Нет, — все же ответил он. — А ты? Помолчав недолго, Не Хуайсан покачал головой. Цзян Чэн понимающе хмыкнул — лгать они оба умели очень хорошо. От флейты он уже избавился, осталось только меч передать — через того же Цзинь Лина, что, кажется, совсем не прочь общения со своим воскресшим дядей. И можно было вообще вычеркнуть прошлого Вэй Усяня из жизни. Этот, новый, может творить, что только пожелает, обременять своими заботами терпеливого Ванцзи и поднимать на уши Облачные глубины. Для нового Вэй Усяня в сердце Цзян Чэна не было места. — Оставайся, — предложил Цзян Чэн. — Оставайся сегодня на ночь. Именно этой ночью так не хотелось оставаться одному. Не Хуайсан посмотрел на него с удивлением, а затем улыбнулся. — Как пожелаете, глава Цзян.