Provokation

— Ты не зажаришься в этой форме? — спрашивает Иван, оглядывая экс-Пруссию. Совершенно-чёрная облегающая форма СС ему идёт. Но никто не сможет пристать к пруссу с этим, никаких знаков, свастик и всего такого на форме нет. Просто чёрная форма. Для Брагинского уж точно. И для Людвига, который вроде бы прекратил впадать в панику от таких вещей. Пару-тройку лет назад он бы высказал Гилберту всё, что думает о его любимом времяпрепровождении, но сейчас он понял, что это... имеет смысл. Экс-Пруссия не ходит по улице просто так, он провоцирует глупых людей и помогает заслужившим людям. Всё просто. Это намного полезнее всего того, что он обычно делает, исключая только просьбы денег не для себя. Каждый месяц он просил небольшое количество денег на покупку продуктов для кого-то, оплату ЖКХ и многое другое. Один раз даже попросил денег на покупку участка, и Иван попросту сам купил этот участок, а все нужные документы отдал Гилберту. Смех смехом, но если ему нужно, то это нужно для чего-то важного. Пусть прусс и выглядит несерьёзно — особенно с пирсингом, тату и этой странной розовой прядью, — но вряд ли бы он решил купить участок для того, чтобы сделать там... Что-то. У Брагинского с такими попытками фантазировать проблемы. Никакой опоры для выдумок нет, так что и даже какие-то попытки придумать отсутствуют. Как оказалось, каждый месяц Гилберт помогал ветеранам в Свердловской области. Каждое второе воскресенье месяца он устраивал небольшое турне по области и помогал пожилым людям чем мог: продуктами, медикаментами, ремонтом, просто деньгами. Но, что логично, получаемым им самим денег едва ли хватало на такой акт щедрости, поэтому он выпрашивал деньги у тех, на чьей земле эти ветераны живут — Ивана и Георга. Иван давал крупные суммы и нужные документы, а Георг решал проблемы с мэрией, чиновниками и самими стройками и ремонтом. Поспорить с этими двумя не хватило бы духу даже президенту. Так что каждое девятое мая экс-Пруссия устраивал шоу-маскарад, заодно разгуливая по городу для обхода знакомых квартир и домов. Агрессивные пьяницы и борцуны — как их называл сам прусс — за память дедов злились при виде Гилберта, пытались напасть и кричали ему смесь нецензурщины, угроз насилия любого вида и вызовом полиции. Полиция сделать ничего не могла, на нецензурщину экс-Пруссия сам отвечал такими сложными конструкциями, что агрессоров вяли уши и мозг, а на насилие Гилберт отвечал большим насилием. Без травм и крови. Всё же, на чёрной форме кровь не видно, а на белых перчатках она бы осталась даже при долгом отмокании в перекиси водорода. Так что он попросту выкручивал нападавшему руку и отправлял в полёт увесистым пинком. Знакомые же ветераны на форму Гилберта позволяли себе слабую улыбку смеха. В ней они не видели ничего ужасного, потому что намёков на ужас не было, а потому они просто приветствовали его и пускали к себе в дом на чай. Многие из этих ветеранов знали о том, что Гилберт немец и иногда позволяли себе сказать, что какой-то потомок извергов извиняется намного лучше, чем помогает государство-победитель. Но говорили они это шепотом и за дверью дома. — Я не зажарюсь. Постараюсь, по крайней мере. Потому что на улице пиздец, а я в форме. — Страдай, — отвечает на это Иван. — Сам выбрал такую дань памяти. — Кто-то же должен твоим мудилам показывать повторение, — фыркает Гилберт, выхватывая из чужих рук ключи от порше. — Буду хуй пойми когда, Людвигу передай доброе утро. — Передам. Будь осторожнее, ладно? — Осторожность для лохов. — Как раз для тебя, — улыбается Брагинский, заставляя экс-Пруссию злобно нахмуриться. — Завали, дебил. Лох только ты, и даже не китайский. — Ага, да. Поверю мастеру ботаники. А теперь вали из дома, пока не зажарился и не начал мне ныть, что моя страна ублюдская и в ней жарко. — Твоя страна ублюдская, в ней пиздец жарко, — показывает язык Гилберт, беря в руку огромную сумку, которая, судя по ощущениям, весит как все три собаки Людвига. — Уеду от вас однажды в хорошую страну, в какой-нибудь милый городок, и буду радоваться тому, что твоего ебала нет рядом. — И в какой же город ты поедешь? — спрашивает Россия, открывая пруссу входную дверь. — Брагинскосуебанск. — Очаровательно. Всё. Удачной дороги, не проеби ключи как в тот раз. И заправиться не забудь. — Да, мамочка, обязательно мамочка, — ехидничает экс-Пруссия. — Пока-пока, надеюсь, что когда я приеду, тебя не будет в живых. — Надейся, — качает головой русский, закрывая перед Гилбертом дверь, оставляя того довольным диалогом. Каждый день такое, можно было бы и привыкнуть, но поточить языки в словесной драке всегда весело. Сумка с важными вещами отправляется в багажник, а сам экс-Пруссия недолго ноет по поводу жары. В этом Россию он ненавидит — непостоянство погоды. А ведь ещё недавно лежал красивый мартовский снег и было вполне себе прохладно, а не вот это всё. От высокой температуры Гилберт прячется в салоне, выкрутив кондиционер на максимум. Холодно, но уж лучше холод, чем жара, которая впитывается в чёрную одежду. В таком мини-холодильнике он без проблем доезжает до города и первой нужной ему квартиры. Порше он специально паркует достаточно далеко, чтобы можно было пройтись пешком и спровоцировать людей. Провокация работает замечательно, многие смотрят на него, несущего огромную спортивную сумку, и кидают мысленные проклятия. Некоторые даже стараются увести детей, одетых в военную форму и пилотки, подальше от «рассадника нацизма». Ха. Он бы действительно засмеялся, видя то, как люди, нацепившие полосатые ленточки куда попало, злятся на него. Немножко энергетического вампиризма никому не помешает. Да и какое это удовольствие, злить глупцов. — Фашист, — шипят ему в спину, отчего он широко улыбается. Энергетический вампиризм и питание чужой злобой очень повышают настроение и позволяют пополнить собственные запасы желчи. Всё же, покупка формы почты России пригодилась. Старенькая хрущёвка встречает его сидящими на скамейке бабушками, которые рады его появлению, что удивляет проходящих мимо женщин с колясками, детьми и собаками. А так же сидящих на детской площадке алкашей, хлещущих праздничную водку, которые что-то бурчат на своём нетрезвом. — Здравствуй, Егорушка. Ты к Владлене Петровне? — Ага. Принёс ей немного всякого, — кивает Гилберт. Он уже привык к тому, что многим его проще называть Егором. Так намного лучше, никаких коверканий и дефектов произношения его настоящего имени. — А, да. Вы же просили, я помню, — он ставит сумку на свободный край скамейки и недолго роется в вещах, доставая оттуда несколько пачек лекарств. — Вот. — Вот ты, Егорчик, молодец. А то нигде ж этих таблеток не сыщешь, а нужно пить. А тебе позвони — купишь и привезёшь. — Мне не сложно, честно говоря, — улыбается экс-Пруссия. Ему и правда не сложно. Тем более все эти покупки дело двух кликов мышкой. — Я пойду к Владлене Петровне. Вам что-нибудь нужно на следующий раз моего приезда? — Нет, Егор, — качают старушки головами. О них так их собственные внуки не заботятся, как этот странный парень. В самом начале, когда он только-только начал приезжать, они думали, что он какой-нибудь гей-педофил с эмо-штучками, но сейчас они знают, что это не так. Просто внешность у него необычная, а так человек хороший с добрым сердцем и мягким характером. А всех, кто говорит иначе, они ругают. Взгляды на людей пришлось пересмотреть ради него. — Ты иди, иди. Если что мы тебе наберём. — Хорошо, — кивает Гилберт, забирая сумку с собой. Ему предстоит мучительный путь по лестнице из-за отсутствия в пятиэтажном доме даже намёка на лифт. Неприятно, но Владлена Петровна живёт на втором, что облегчает забег. Отчасти. Жару и кривые ступеньки никто не отменял. Квартиру Владлены Петровны он открывает своим ключом, почти сразу беря свои тапочки. В этой квартире он бывает чаще, чем в других. По личным причинам. — Привет, Влада. Пожилая женщина встречает его в коридоре, ведущем на маленькую кухоньку, и улыбается, едва замечает его присутствие. — Здравствуй, Гилберт. Как твои дела? Хорошо добрался в такую жару в своей одёжке? — Нормально. Побесил прохожих, отдал лекарства бабусям на скамейке. Как обычно, знаешь. — Это хорошо. А так? Как семья, личная жизнь? — Влада, твою налево, — качает головой экс-Пруссия, усмехаясь. — Какая личная жизнь у такого деда, как я? — Ой, не преуменьшай свои заслуги. Наверняка ты соблазнил половину всех юных девушек Екатеринбурга. И четверть парней тоже. И не отнекивайся, как будто я не знаю тебя целых восемьдесят лет. — Знаешь, но это не убирает того факта, что личной жизни у меня нет. Секс в жизни есть, но это не то, что обычно подразумевают под личной жизнью. Никаких девушек или парней в моём сердце. Только пиво, любовь к аниме, семье и так далее. Там большой список. Владлена улыбается. Ничего не изменилось за восемьдесят лет их знакомства, отсчёт которых начался ещё тогда, в Киеве тысяча девятьсот сорок первого. В первый раз она его увидела будучи маленькой девочкой восьми лет. Тогда он её напугал до дрожи в детских коленках и начавшихся появляться на глазах слезах. Такого чёрно-белого с красными яркими глазами, пугающего своей аурой, немца было сложно не бояться. Но страх прошёл, когда он увидел её и предложил поесть, а после отдал с собой корзину с едой, которой маленькая Влада поделилась со всей тогда ещё большой семьёй. Он помогал ей и её семье ещё долго, пока не пропал на какое-то время. Вновь они встретились уже после окончания войны, когда Владлена решила переехать вместе с оставшимися в живых мамой и младшим братом в Свердловск. И тогда, во вторую их встречу, он вновь помог. Странный бледный немец, которого за глаза на фронте называли Белой Смертью, оказался слишком миролюбив и добр к своим друзьям и невинным, и одновременно с этим он был беспощаден к своим врагам и обидчикам близких ему людей. Лишь сорок шесть лет назад он признался, кем является на самом деле. Не человек, но Страна, который создан для того, чтобы защищать мирных людей и сокрушать своих врагов. Это должно было напугать, но Влада тогда была лишь рада решению постоянно появляющегося в её голове «почему он не стареет?». Да и сейчас она ему рада. Мама давно умерла, брат уехал в другую страну делать свою жизнь, а она осталась одна. Почти одна. — О чём задумалась, мелочь? — услышь кто на улице подобное обращение, то покрутил бы пальцем у виска. Внешне экс-Пруссия годиться Владлене Петровне во внуки, а поэтому не может называть её мелочью. Она ведь старше. Внешне, может быть, и старше. Но по сроку жизни прусс обскакал её на пару-тройку веков. — О том, что ты не меняешься. — Меняюсь. В прошлом году я был не такой шикарный, как в этом, — гордо отвечает Гилберт, падая на стул и закидывая ногу на ногу. — В этом я купил себе новые нормальные перчатки, а не то кожано-скрипящее уёбище. — Но в целом ты не изменился. Кстати, как то... Аниме? — Отличное аниме. Хочешь я в следующий раз принесу тебе его посмотреть? — Думаю, я его не пойму, — качает головой Влада. — Слишком стара я для такого. — Да ну? Тебе всего восемьдесят. Вот я уже стар для этого дерьма, мне триста с хуем. Я один из самых старых дедов этого мира. Видишь? — он зажимает одну из прядей на голове между пальцами. — Я седой. И у меня всё уже отваливается. — Это из-за твоего образа жизни, — отвечает Владлена, доставая из сумки упаковку чая и пачку печенья с шоколадом. — Минимум спорта, максимум алкоголя. — А-а, секс — это тоже спорт. Там такие кардионагрузки, что деды в твоём возрасте умирают от активных красавиц на них. А потом на бедняжек вешают непреднамеренное убийство. Влада тихо смеётся на это, заваривая чай, специально накладывая Гилберту пять ложек сахара. Как он любит. Дефицит серотонина, не иначе. Она ведь знает, по образованию она врач. Пусть её уровень образования давно уже не тот, что прежде, но всё же. — Вот мы всё о Великом мне, а что у тебя? Как здоровье? — Всё хорошо. Колени и спина не болят, давление не мучает, сердце не ёкает. Даже изжоги нет. Всё благодаря тебе. — Без б, знаешь. Делаю всё, что могу сделать. В конце концов, отчасти я виноват в войне. Так что мне и с её последствиями разбираться. За чужой счёт, но вот это уже не моя проблема, — Гилберт двигает руками в широком жесте, показывая, что и правда не его проблема, что его бюджета едва хватает ему на жизнь и содержание как минимум одного ребенка. Или двух. Или трёх. Очень много имён экс-Пруссия говорил, а Владлену уже медленно начинает подводить память. Не альцгеймер, и слава Богу. Старость жестокая женщина. Их привычное буднее обсуждение за чаем со сладким длится достаточно долго. Есть что обсудить, несмотря на такую разницу в адаптивности к изменяющемуся миру. Они могут обсудить прошлое и будущее, пожаловаться на жестокую к жизни Россию — заодно Гилберт называет Брагинского мудаком, для красоты картины — и в целом поговорить о буднях и всяком неособо важном. В том числе и посмеяться над реакцией людей на одежду прусса. Кто-то везде увидит провокацию и оскорбление, а кто-то, такие как Влада, даже в когда-то вражеской форме увидит что-то хорошее. В конце концов, именно «враг» помогал и помогает ей. Не кто-то из своих, свои уже давно забыли о её существовании, а кто-то условно чужой. Именно условно, потому что для Владлены Петровны он уже давно стал своим. Отчасти даже заменил ей ушедшего на фронт отца, который не вернулся с войны. Эта помощь ей на многое открыло глаза. На мишуру вместо внимания и помощи, на словесные обещания и в целом на немой посыл умереть от старости где-то в канаве. Для красоты и памяти всегда можно набрать кого-то получше, чем таких, как Влада. Как и в старые-добрые времена, когда искалеченных войной инвалидов убрали подальше на парадах. Чтобы они вид не портили. Вот и сейчас почти такое же, только хуже в десятки раз. Сейчас стараются убрать всех стариков, которые хоть глазком видели тот кровавый ужас, который повторяется только в мучительных адских кошмарах и чьего повторения они не хотят. Но ей недолго осталось, так что и жаловаться незачем. К тому же, ей повезло несколько больше, чем многим её знакомым, которые тоже пережили войну. У неё хотя бы есть Гилберт, который старается помочь, тем самым извиняясь за ошибку своего народа. Он хотя бы извиняется, а не кричит под окнами пьяное «можем повторить», которое Владлена Петровна слышит каждое девятое мая и которое пугает её. Те, кто такое говорят и пишут, не знают того ужаса и могут его действительно повторить, тем самым испортив миллионы невинных жизней, оборвав сотни и тысячи из них по своей глупости. Но сейчас в её голове спокойная пустота, которая не даёт этим мыслям топлива для расширения. В конце концов, такие, как Гилберт, не позволят этому случиться.