Эскизы о горничной и фольклористе

      Шурх.

Шурх.

Шурх…

      Солёная морская вода волнами бежит на берег, обвивается вокруг обнажённых до колена ног. Каждая волна касается ног, погруженных в воду почти до той же глубины.       Одежда Корекиё — тёмно-зелёные штаны и белая хлопковая рубаха — насквозь мокрая.       Фольклорист неподвижен. Даже его мокрые волосы — и те не вздыбаются на ветру. Морской бриз щекочет мокрые руки и шею. Холодок скользит по коже.       Глаза глядят в розовеющий горизонт. Он расцветает через свинцовые тучи, продлевавшими ночной сумрак.       Не слышно никого.       Ни птиц, ни зверей, ни людей. Шелестят только пальмы и море.       Как долго здесь стоит Шингуджи? Он не помнит. Наверно, всю ночь? Или где-то с середины ночи, когда во сне с моря его позвал знакомый голос? Был ли то ангел или сирена? Или…?       Он не думает об этом.       Мысли — пустое. Мысли непостоянны, недолговечны. За минуту их может возникнуть свыше нескольких сотен — настолько они быстры и многочисленны.       Он не хочет думать.

      — Идёш-ш-шь? Прих-ходи. Ж-жду тебя. Ну где ж-же ты? — шепчет море.

      Корекиё молчит, чувствуя, как море омывает ноги.

      — Что ж-же ты не идёш-ш-шь?

      Он смотрит в рассвет, как очарованный, не шевелясь и не шурша морским полотном.

      — Иди ж-же, я буду рада, когда ты придёш-шь.

      Наконец, он делает шаг вперёд.

      — Я обняла бы тебя, если бы ты приш-шёл.

      Ещё шаг. Ещё. Ещё. Ещё. Ещё.       Море почти по пояс.

      — Я так долго ж-ждала тебя. Я приж-жму тебя к своей груди…

      Вода по грудь. Мокрые концы тёмных волос касаются воды. Золотистые глаза ловят золотое солнце.

      — Не нуж-жно думать.

      — Я и не хочу, — с болью от онемения Корекиё открывает губы и шепчет дрожащим голосом.       Шаг. Ещё шаг.       Сзади, с берега — тихий шорох. Его почти не слышно — под ухом громко шуршит море и зовёт.       Но с берега — тоже, будто шёпот, будто шум:       — Ш-Шингудж-жи-с-сан!       Корекиё замирает.       — Корекиё! Киё!

      — Не с-стой, — шепчет море, — ш-шуруй ко мне, я всё ж-жду тебя…

      — Корекиё!       Юноша, положив ладони на поверхность воды, медленно оборачивается.       — Наконец-то мы тебя нашли, — с одышкой восклицает Кируми. — Куда ты пропал?       — Я…       — Рантаро поднял весь наш класс на уши. В городе не нашли, возле храмов тоже. И в отеле тебя не было.       — Тоджо-сан?..       Она крепко обнимает его. Он не сопротивляется, смотрит куда-то вглубь берега.       — Мы переволновались за тебя, Шингуджи-сан, — голос Кируми дрожит и надрывается, и она с трудом глотает попавшие в горло слёзы.       Фольклорист с трудом отрывает руку от воды. Ею он касается затылка горничной.       — Будь честна, Тоджо-сан. Ты переволновалась, и никто иной.       Первые рассветные лучи так нежно ложатся на голову девушке, что юноша заворожённо любуется локонами и играется ими, трогая пальцами.       — Почему ты пришёл сюда?

      — Не с-стой ж-же!

      — Море зовёт меня. Меня ждут.       — Корекиё, — горничная хватает юношу за пряди и крепко сжимает их, глядя куда-то в область сердца. — В море тебя никто не ждёт.       Он снова смотрит в море, молчит. Смотрит и на Кируми.       Море шумит громче, поднимая волны немного выше, шипит и кривится.       Над их головами розовое небо начинает прятаться за тяжёлыми облаками.       — Пойдём, — с уставшей, полусонной улыбкой говорит Корекиё, нежно берёт Кируми за руку, — будет шторм.