epatage

      В какой-то момент Тэхёну становится страшно, потому что он отчаянно не верит в реальность того, что с ним происходит: в то, что кто-то может просто так спросить у него, как дела или чем занимался; в то, что кому-то не лень перед встречей с друзьями приехать к двери чужого жилья, чтобы завезти вкусняшек по причине «увидел — сразу о тебе вспомнил»; что кто-то просто так может подарить ему курсы английского и с интересом слушать, как обстоят дела с учёбой, работой.       У Тэхёна по поцелуям Чонгука губы горят, а по его честной отзывчивости оголена душа, распахнута настежь. Он, честное слово, за эти два месяца, что они друг друга просто касаются, ожил так сильно, что сам не узнаёт себя.       Тэхён улыбается чаще. Охотнее идёт на контакт с окружающими, заводит друзей с курсов английского — умного парня Намджуна и широкоплечего весельчака Сокджин-хёна, с которыми часто проводит свободное время и плотно общается: со стороны начинает казаться, что жизнь идёт своим чередом, и в этот период ему абсолютно спокойно.       Тут мог бы быть гром. Могла бы быть травма, недосказанность, импульс решения, принятого на горячую голову, но... нет, абсолютно — напротив, когда Тэхёну становится неуютно и боязно за свои ощущения, за то, какой он Чонгуку, кажется, неподходящий, тот просто сажает его перед собой, чтобы в глаза заглянуть и негромко спросить:       — Расскажи мне, что тебя беспокоит, и мы вместе найдём решение или компромисс, хорошо?       Чонгук ни разу им не помыкнул. Ни разу его не осудил, ни разу не высказал, что в Тэхёне что-то не так или же что он чего-то не делает: если ему не хватает чего-то, он говорит об этом мягко, но прямо, так, чтоб не обидно, и это тот самый момент, когда хён действительно старается быть для своего мальчика уютнее. Лучше. Ему правда в какой-то момент таким важным становится чонгуков комфорт, что он прямым текстом начинает задавать много вопросов: как ему поступить в том или ином случае, что Чон хочет сегодня поделать, какую музыку хочет послушать или какой сериал посмотреть. Они многое разделяют друг с другом: интересы и песни, где Чонгук делает сотни набросков Тэхёна в своём скетчбуке просто потому только, что может, и они такие красивые, а Тэхён в какой-то момент ловит себя на том, что кидает своему мальчику селку с новой идеей для макияжа с лихим: «Оцени!».       А потом вдруг понимает, что про себя по-другому его уже не зовёт. Только мой мальчик, самый прекрасный человек на планете Земля, а с губ срываются смущающие, но такие сладкие прозвища по типу «солнышко», «милый» и всякое. И за это... не стыдно внезапно. Потому что у Чонгука так глаза зажигаются, когда Ким допускает такие вот обращения, и улыбка широкой-широкой становится спустя эти два месяца. Тэхён дарит ему подарки, много подарков: новые скетчбуки, подороже бумагу и краски, карандаши, на которые Чон жаловался, что будто под землю во всех магазинах вдруг провалились, тоже нашёл и торжественно презентовал.       Чонгук же, просияв, как луч сквозь хмурость уже зимнего неба, на это его сгрёб в такую охапку, что дышать сложно стало. А на неуверенное тэхёново: «Это же лишь карандаши, ты чего?..» только шепнул ему на ухо:       — Ты же понимаешь, что дело не в карандашах, верно же? А в том, что я только один раз пожаловался, что нигде их найти не могу, а ты не только запомнил, но ещё достал и подарил просто так. Ты такой ценный, хён, веришь мне? Такой чуткий, и мне настолько приятно, что ты обращаешь внимание на такие детали, что я даже не знаю, как выразить тебе свою благодарность, серьёзно.       И у Тэхёна сердце в этот момент настолько сильно заходится, что он жмурится, утыкаясь носом в чужое плечо — и свои руки на чужой спине сцепляет в замок, чтобы просто вот так постоять в этом моменте, не нарушая его волшебство. И с Чонгуком как никогда понимает: от него не требуется никаких перемен из категории тех, что зовут кардинальными, не требуется ни подвигов, ни слов громких — молчание, такт, уважение и иметь возможность говорить и слушать другого оказываются куда более важными. Слушать — и на ус мотать. По другому читать, как следует поступить в той или иной ситуации, и его так трясёт от понимания таких простых истин, что хочется плакать.       Но не сильнее, чем когда под Новый год он Чонгуку... рассказывает. Он даже не пьян, просто в какой-то момент они просто лежат на кровати Тэхёна, поставив перед собой ноутбук, и смотрят такую глубокую «Девушку из Дании», обсуждая, насколько отлично справился Эдди Редмэйн со своей ролью. А когда фильм заканчивается, Чон просто его обнимает, утыкаясь носом куда-то в шею под самой кромкой волос, и шепчет негромко:       — Можно я скажу тебе то, что тебя не должно пугать, но испугает? — и по мягкой, но слегка подрагивающей его интонации Тэхён понимает, что услышит сейчас, и в нём так много эмоций-оттенков расцветают мгновенно, что он в чужих объятиях разворачивается, чтоб заглянуть в чужие глаза и беззвучно шепнуть:       — Не боишься, что это будет ошибкой?       — Нет, не боюсь, — ни секунды не медлит Чонгук, его скулу пальцем оглаживая.       — Ты ведь ничего о моём прошлом не знаешь.       — И что? Зато я знаю тебя настоящего, и ты потрясающий. Ценный. Я давно говорю тебе это, но ты всё ещё почему-то не веришь, что я делаю это от чистого сердца, потому что правда так думаю. Тэхён, пожалуйста, пойми ты уже, наконец, что я тебя любого пойму и приму. С любым твоим прошлым.       — Даже если я скажу тебе, что мой бывший парень меня изнасиловал и с тех пор у меня не стоит и я боюсь, когда меня кто-то касается? — вдруг выпаливает своё откровение Ким, а Чонгук хмурится:       — А почему это должно поменять моё отношение к тебе непосредственно? Не понимаю, — и, коротко выдохнув, Тэхён крепко-накрепко жмурится.       А потом вдруг рассказывает. Негромко, надломленно, но не плача, совершенно не плача. Говорит о своей маме, об отчиме, о каминг-ауте, о том, как его не приняли дома и он стал зависеть от того, ради кого решил быть открытым, а тот бесконечно его попрекал что внешним видом, что тратами. Об одногруппниках тоже рассказывает, о преподавателях и даже о том, как интересно было учиться, несмотря ни на что, а потом переходит к самому страшному — к тому, как декан хотел его сексуально склонить, а бывший парень не то, что не понял, но изнасиловал и во всём обвинил. Это всё он говорит подробно и с чувством, с тем самым треском, с каким разломился несколько лет назад, да, но сейчас он всё-таки сросшийся, пусть и немного неправильно — и говорит, говорит, говорит впервые кому-то о том, почему он т а к о й. О том, как коротко лишь рассмеялся, впервые узнав, что о нём думают как об эскортнике, о том, сколько предложений переспать за деньги ему поступало, как его пытались когда-то давно шантажировать, принуждая к постели, с угрозой, что иначе обломят карьеру. И о том, как тяжело. Всё-таки, да, как тяжело пытаться жить в мире, где ты немного отходишь от общепринятых рамок и где по жизни не понят, а ярлык «Феминная шлюха», брошенный тем, кого любил больше всего, до сих пор натирает верёвкой кожу на шее.       А когда, наконец-то, заканчивает, то снова пугается, потому что по глазам Чонгука не может прочитать ничего: тот молчит, лёжа с ним рядом, и только по талии ведёт рассеянно широкой ладонью, осмысливая то, что услышал. И эта тишина длится секунд пять, точно не больше, но для Тэхёна они тянутся самой страшной вдруг бесконечностью. А потом Чонгук говорит, и таким серьёзным Ким его ещё не видел и не слышал ни разу:       — Знал бы ты, как я хочу просто завернуть тебя в плед и сделать искусственный мир, где тебя никогда ни одна блядь не тронет и пальцем. А если попробует, я его ей, сука, сломаю, клянусь. И как бы сильно я хотел оказаться в то время рядом с тобой, чтобы показать тебе, насколько ты важен и нужен и что обязательно найдётся тот, кто примет тебя любым и не осудит за то, как ты выглядишь, как одеваешься, как мыслишь или даже как чувствуешь. Это то, что я хочу тебе сказать, Ким Тэхён. И если ты думаешь, что из-за того, что с тобой в прошлом случилось, я от тебя откажусь, то не надейся даже, понятно? И, да, ещё: если ты думаешь, что во всей этой истории я виню тебя хоть на йоту, то ты тоже пиздец, как ошибаешься.       А Тэхён ощущает, как у него становятся большими глаза, а сердце бьётся так быстро и часто, что дышать невозможно. Потому что Чонгук снова перехватывает вдруг его руку, каждый палец целует на ней и после — тыльную сторону, чтобы посмотреть внимательно на чужое лицо и сказать:       — В изнасиловании всегда виноват только насильник. Жертва никогда не может никого спровоцировать сделать что-либо, вне зависимости от её пола и возраста. Каждый человек имеет право и должен выглядеть так, как ему заблагорассудится, и никто не смеет его осуждать, потому что чужое тело — чужое дело. Ты понимаешь, что я имею в виду?       — Да.       — И если ты боишься, что ты для меня вдруг испорченный, то, нет, это ни хрена не так. Ты для меня всё ещё самый прекрасный, самый сильный и самый стойкий человек на Земле. Я никого не встречал сильнее тебя, а твой страх и половая дисфункция вполне себе обоснованны. Я не осуждаю и я принимаю. Люблю тебя абсолютно любым, понимаешь? Я люблю тебя. И никто и ничто этого чувства у меня не отнимет, потому что я знаю тебя настоящего. И я вижу тебя настоящего, — и, вздохнув, вновь его обнимает, прижимая к себе.       А Тэхён... даже не плачет. У него на душе пустота абсолютная, неверие, что его кто-то принял такого, дефектного, и понял его чувства такими, какими они и являются — противоречивыми, странными, ломкими и очень опасливыми. Но вот он, Чонгук, тот самый Чонгук, который, зарывшись в его волосы носом, вдруг бормочет едва-едва слышно:       — Я клянусь тебе, что я никогда не трону тебя даже пальцем, если ты не захочешь. Тебе не нужно бояться меня. Для меня твой комфорт важен, мне необходимо, чтобы ты говорил мне всё то, что ты чувствуешь, и рассказывал, к чему ты готов, а к чему нет. Я никогда в жизни не буду давить на тебя, говорить тебе то, что ты чего-то делать не можешь. Потому что мне это не нравится, потому что ты живой человек и ты имеешь право на то, чтобы иметь свои интересы, пока у меня будут свои. Это нормально — уважать границы другого. Нет, даже не так: это правильно. Слышишь меня?       — Слышу, да... слышу, — хрипит Тэхён едва слышно, носом в чужую ключицу упираясь и даже боясь сделать лишнего вдоха.       — Я люблю тебя, Ким Тэхён. Любого тебя, с любыми проблемами, с недочётами, я люблю тебя так, как никого никогда не любил. С твоим грузом прошлого всё равно буду любить и ты никогда не будешь для меня каким-то неправильным. Только самым ценным. Особенным. Ясно?       — Да, ясно, — и чувствует чужие губы, которые прижимаются к его макушке в едва-едва ощутимом поцелуе, что пропитан нежностью до самого сердца.       — Я буду говорить тебе это каждый день, понял? Я люблю тебя, ценность.       — Чонгук, пожалуйста, ты меня очень смущаешь сейчас.       — Что поделать, такой вот я, простой, прямолинейный и глупый. А ты, кстати, ценность. И я люблю тебя.       — Чонгук! — и Ким, горя от смущения, поднимает на него своё лицо красное-красное. — Боже, ты...       — Просто люблю тебя, да, ты это, ценность, услышать хотел? — пожимает тот плечами, широко улыбаясь и целуя его невесомо. — Могу ещё раз повторить. Хочешь?       И Тэхён, коротко выдохнув, прикрывает глаза, чтобы шепнуть ему своё тихое:       — Да.

***

      А потом волшебство... происходит. В самый их Новый год Тэхён вдруг понимает так просто и ясно, как день: он любит Чонгука. Так сильно полюбил его за два этих месяца, как, наверное, никого никогда не любил — привязан к касаниям, к словам, к образу мыслей, к бесконечному потоку самых потрясающих скетчей: Ким даже понять не может, как же так получается, что Чон успевает его рисовать, потому что после того, как он выставляет тот самый рисунок, им начинает активно интересоваться коммьюнити. Люди просят его рисовать ещё и ещё, преподаватели, ухватившись за эту возможность, активно продвигают его на различных конкурсах и прочем таком: так, чтобы все знали, кто обучал того вот художника, чей портрет Ким Тэхёна даже хотели купить за без малого восемь миллионов вон, что для новичка, которого не знает никто, нонсенс и шок, небывалые цены.       А Чонгук в продаже отказывает, и все у виска пальцем крутят, но принимают позицию: мальчишка даёт понять, что эта работа дорога для него по-особенному, и когда приносит домой, то... Тэхён понимает, что он готов посмотреть на себя в его исполнении. И действительно может прочувствовать всё то восхищение и невероятное чувство тепла, которое испытывал юный художник при написании — и впервые за долгое время не чувствует отторжения при виде себя на холсте. Чтобы вдруг осознать: а при виде отражения в зеркале... тоже. И, словно громом среди ясного неба: а ведь всё чаще улыбается людям, всё чаще смеётся, а комментарии в социальных сетях не бьют по живому — жить становится легче и проще.       Жить начинает хотеться. И пробовать новое — тоже. Тэхён действительно старается быть больше и много давать в ответ с тем же теплом и безграничным ощущением искренности, и в момент — в их Новый год, — когда они остаются тихо отпраздновать в квартире Чонгука, наедине, только друг с другом, он вдруг, пальцы его переплетая со своими плотно и тесно, смотрит в глаза и... понимает.       Он готов. Он действительно хочет попробовать сделать это с Чонгуком, а когда робко озвучивает, то Чон, замерев, смотрит на него какое-то время, чтобы негромко уточнить своё:       — Ты точно уверен? Я не хочу тебе навредить.       — Я уверен... да, я уверен. Не из-за того, что, ну, надо или вроде того, нет, просто я понимаю, что я настолько доверяю тебе, что мне бы хотелось попробовать... сделать это с тобой. Ведь я люблю тебя, — и улыбается ему неуверенно, глядя на то, как у Чонгука снова в глазах вспыхивают миллионы огней. — И я бы хотел заняться любовью с тобой по этой причине.       ...И это так просто, наверное. Когда нежностью, робостью, но лёгкой зажатостью в тишине небольшой уютной квартиры, за окном которой в ночи разрываются искры салютов. В полумраке — и пальцы Чонгука на его коже самые трепетные, едва-едва осязаемые, а Тэхён весь дрожит, но подставляется.       Не подставляться не может, и дело даже не в его неутомимой жажде касаний, а в том, как сильно он хочет, чтобы его касался Чонгук. Только Чонгук, и никто, пожалуйста, больше не нужен.       — Ты молодец, — это то, что Чон говорит ему с первым толчком туда, внутрь, и ловит полустон-полувыдох своими губами, — ты такой молодец, хён, — и, осторожно обхватив его лицо своими руками, целует, толкаясь размеренно, плавно.       И Ким задыхается от этих эмоций. Он боялся, что не справится, что это будет болезненно, боязно после того, что с ним приключилось, но тело, поддавшись безграничному чувству доверия, что идёт от самого сердца, с подсознания всё же снимает тот самый блок, переставая делать Тэхёна дефектным в физиологическом смысле. Он льнёт к нему весь, за его плечи цепляется — так, чтобы не просто соитием в полумраке квартиры, а чтобы душа к душе ровно легла, чтобы они сплелись своими тонкими струнами и заиграли созвучную мелодию из тех, что всегда одни на двоих.       Это выматывает, как любая другая нагрузка, но эмоционально совершенно разматывает, словно до этого все нити нервов Тэхёна были замотаны плотно в катушку, а сейчас резко расслабились и перепутались между собой. Но плохого здесь нет, только хорошее, потому что то острое чувство любви, которое Чонгук ему дарит сквозь толчки, поцелуи глубокие и самый нежный трепет крепких объятий, оно топит до самых кончиков пальцев, что судорога свела в напряжении. Чонгук, он ведь тоже до безумия ценный: его самый солнечный мальчик на свете, тот, кто научил своего хёна тому, что не надо бояться, но важно просто довериться — он к его ногам бросил всё то, до чего только рука дотянулась. Ключ к чужим дверям подобрал, бесшумно зашёл, поселился у сердца, всего себя бросил, ни на что не надеясь, и по итогу они... победили.       Ведь Тэхён впервые за несколько лет в пояснице, наконец, прогибается, и его оглушает острым штрихом удовольствия. Ведь Тэхён плачет во время секса вторично за всю свою жизнь, но если в первый раз он умолял, чтобы его в покое оставили, то сейчас в нём столько самых позитивных эмоций, что они просто через слёзы выплёскиваются.       И что становится для него откровением — так это то, что он во время очередного их поцелуя на финальных рывках внутрь себя ощущает и чонгуковы слёзы. Тоже хорошие, самые светлые слёзы — и нельзя, запрещается, чтобы за них вдруг когда-нибудь стало стыдно внезапно.       И во время своего оргазма Чонгук шепчет ему в губы простое: «Спасибо тебе за тебя», а Тэхён говорит ему то же и не может всё никак перестать улыбаться.       А потом они идут вместе в душ в их Новый год, тот, что разделён на двоих в наступившем две тысячи восемнадцатом, да. И Чонгук его моет, целует под тёплыми струями, чтобы пообещать, что всё хорошо будет, честное слово. Что они вдвоём обязательно справятся со всем дерьмом этого мира.       А Тэхён ему, конечно же... верит.