epatage

      Это всё идёт в свою колею к лету две тысячи восемнадцатого, что оставляет далеко за спиной роковой хмурый ноябрь, сотканный из тяжёлого свинца туч и пронизывающего насквозь холода; сотканный из ошибок былого, мрачных деталей и яркого луча веры в хорошее, важное — тогда были люди, которые портили жизнь, тогда была мерзлота, тогда было отторжение и непринятие помощи, но Чонгук не сдавался и к лету может сказать, что от образа студента-первокурсника, который застыл, глядя на сочетание несочетаемого, ничего не осталось.       Тогда Тэхён был для него... образом. Образом молодого мужчины, одетого в приталенное, не по погоде, пальто кремового цвета, из-под которого выглядывал ворот чёрной водолазки, и с густыми вьющимися волосами, что падали ему на глаза и, очевидно, мешались. Он был ярко накрашен, курил вишнёвую сигарету и был готов укусить его больно, до крови, стоит только выбрать одно неверное слово, а первое, что сказал ему, было колким: «У тебя есть проблемы?», когда у Чонгука их не было, но было лишь слепое восхищение тем, кого он видел впервые.       Сейчас, в жаркий июль восемнадцатого, Тэхён кусает его за подушечку пальца и языком сахарную пудру слизывает, чтоб рассмеяться и толкнуть пальцем в грудь обвинительно на обожжённое «Ауч!»:       — Просто ты такой сладенький, Ку, я просто не мог удержаться!       Он всё такой же, но вместе с тем — кардинально иной. Всё столь же прекрасен, столь же приковывает к себе внимание всех окружающих: Чон хорошо помнит, как в апреле до них докопался очередной пьяный мужик, который посчитал своим долгом рассказать Тэхёну о том, что он баба. Но светлый Чонгук, малыш Ку, мальчик-художник, у своего хёна научился не только ценить каждую мелочь и наслаждаться моментом тепла и уюта — в тот день Ким даже ничего ответить не успел, потому что в диалог вмешался Чонгук, взглянувший на прохожего с весёлой усмешкой и сказавший достаточно громко:       — Да нет, он, как Вы выразились, совершенно не баба, я проверял как раз накануне, когда он кончил мне в рот, — мужик застыл, побелел — да и отчалил в закат с озлобленным: «Педики!», а Чонгук и Тэхён давно так не смеялись — хён, нос наморщив, толкнул своего бойфренда в бок и пожаловался, что у него сейчас от смеха потекут слёзы и макияж этого точно не вынесет. А Чон, широко улыбнувшись, сказал ему то же, что и как-то раз в ноябре:       — Пусть плывёт. Ты и таким будешь для меня самым красивым.       — Этот мир тебя не заслуживает.       — А я внешнему миру и не открываюсь, знаешь ли. Только тебе. Ты мой мир.       Да, Чонгук чёртов романтик, но ему безумно нравится видеть и чувствовать губами чужие улыбки. Больше всего на свете нравится слушать чужой тихий смех, пропитанный аурой лунного, и дарить самую яркую пыль из толчёных звёзд самому прекрасному человеку на свете. Больше всего на свете Чонгуку нравится Тэхёна просто любить и дарить ему так много тепла, сколько только сможет собрать в своём маленьком, глупом, дурацком сердечке.       Они в мае съехались, кстати. Примерно после того, как у Чонгука появилось действительно много заказов, а арт-дилеры действительно начинают брать его в оборот. Вместе с Тэхёном — «мы хотим от вас образ того самого натурщика, которого никто не мог отразить так, как Вы отражаете». Натурщик против, кстати, не был совсем — а у Чонгука и без того множество их личных скетчей, которые они никому никогда не покажут.       Сонный Тэхён, который стоит у окна, смешно губы надув, с чашкой кофе в руке, привалившись виском к прохладе стекла.       Обнажённый Тэхён, который лежит на кровати, разнежившись после ночи любви.       Встрёпанный и патлатый Тэхён, который спит на соседней подушке, повернувшись спиной, и нежно торчащее ухо, за раковину которого Чонгук хочет куснуть.       Тэхён в тёмном берете, который сидит за столиком на веранде кафе в пятницу вечером, и пьёт бокал красного. Кстати, сухого — под вкус своей же души.       Тэхён, который громко смеётся.       Тэхён, который широко ему улыбается одним только взглядом сквозь роговую оправу очков.       Всегда Тэхён, и только он один занимает чонгуковы мысли. А ещё — раздражённый Тэхён, который раскрепощается, становится смелым и перестаёт его опасаться к маю уже совершенно, а потому, подойдя со спины, цепляет за ворот домашней футболки, когда Чонгук сидит на диване и переписывается с Юнги о грядущей по их души сессии, чтобы к себе развернуть, облокотиться на спинку и предложить смело, бровь вскинув:       — Работы много в последнее время, не так ли?       — Да, и учёбы, — вздыхает Чонгук, — уже не знаю даже, за что первым хвататься.       — Получается, — и хён перелезает к нему в одних просторных домашних штанах, чтобы плюхнуться рядом и, задумчиво губы поджав, наконец-то дополнить: — Мы будем видеться реже?       — Получается, так, — и Чонгук чувствует уныние от этого факта. — Отвратительно.       — Тоже так думаю. Не хочу быть без тебя долго. Может быть, мы с тобой съедемся? — протянув руку, интересуется хён, взъерошив ему волосы в порыве безграничного желания коснуться, прижаться, быть рядом. — Что думаешь?       А Чонгук... не ожидает. Без шуток: не ожидает того, что он так легко предложит ему столь важный шаг, не ожидает того, что у него сердце опять остановится.       Он так его любит. Так сильно любит, как никого никогда не любил в этой жизни, честное слово. Любит и ценит, оберегать до конца жизни хочет, лелеять и баловать, правда — и точно уверен, что в жизни больше никого так не полюбит, как самого сильного, ценного на планете Земля.       А потому обнимает так крепко, как может. Возможно, немного скуля, словно щенок какой преданный, только хвоста не хватает, которым от эмоций можно ударами проломить этот чёртов диван, и душит, душит смеющегося Тэхёна в объятиях так, как на это только способен.       И, да, май-июнь пролетают, словно нажатием кнопки перемотали время, так быстро, как это только возможно. С тремя ценными паузами: когда они выбирают, в какой квартире им будет удобнее жить (квартира Чонгука), и когда Чон, заработав, дарит Тэхёну индивидуальный курс визажа — тот, как и всегда, не верит, чуть ли не плачет, но кивает так быстро, как только может, вместо того, чтобы отблагодарить, потому что губы дрожат подозрительно. Третьей же паузой будет момент, когда Чонгук, сгребая его в охапку перед тем, как снова перед сном предаться острому чувству любви, вдруг шепнёт едва-едва слышно:       — Я тебе тоже хочу открыться. Довериться. Можно? — и Тэхён в ту ночь с ним нежнее самого нежного. Уверенный, закалённый чужим чувством раскованности, раскрепощённый и, самое главное, эмоционально совсем не зажатый, он берёт Чонгука так бережно, как только может человек беречь человека. С тем самым трепетом, важностью каждого толчка и касания, он ловит губами его, чонгуковы, выдохи, и каждый всхлип языком своим слизывает — только затем, чтобы вырвать этим движением из горла новый, конечно же.       Чонгук с ним открытый, податливый, словно нежный лепесток какого цветка — и такой ярко сияющий в полумраке квартиры, как тысяча звёзд где-то там, в небосклоне. А Тэхён в ту ночь его тушит, чтоб распалить ещё больше.       И показать, что он самый важный. Тоже ценнейший. И самый прекрасный на свете.

***

      — Жду, когда вас съест быт, — уверенно заявляет Юнги, когда они сидят в баре недалеко от их универа, отмечая закрытие сессии — и Тэхён, чей ошибочный образ эскортника в глазах друга Чонгука был уже давным-давно кардинально разрушен, только лишь бровь вскидывает на эту ворчливую реплику:       — Ты такой добрый.       — Нет, просто вы такие счастливые и отвратительные, что я завидую вам, как скотина, — тянет одногруппник Чонгука и обиженно дует губы, когда Хосок, Намджун и Сокджин рядом с ними начинают громко смеяться, а давний друг хёна, прилетевший из Лос-Анджелеса уже какое-то время назад, утерев с глаз слёзы, только подкалывает:       — Не волнуйся, завистник, авось, и на твоей радужной улице пройдёт месяц прайда!       — А ты на своей не хочешь его провести? — кривит губы Тэхён. — Насколько я знаю, вы с Югёмом давно расстались, ведь так?       — Ты гей? — вскинув бровь, живо и не без болтливости от алкоголя интересуется у друга Тэхёна Юнги. — А почему я не знал?       — Потому что ты меня знаешь... час? Два? — копирует Хосок его мимику. — Я не хожу по этому гомофобному городу с табличкой: «Долблюсь в зад», парень, может быть, дело в этом.       — Окей, кто ещё гей здесь, чтоб я знал и записал каждого?       — Не я, — отрицательно машет Тэхён головой.       — И не я. С чего мне вообще геем быть, вот ты выдумал, а! — вторит своему парню Чонгук.       И это... такие моменты, которые во всей своей мелочи делают жизнь насыщенней, ярче. Те самые кусочки пазлов того, что зовут «счастливая жизнь» — да, в ней есть ноты рутины, да, не всё всегда гладко, но Чонгук, сидя в баре рядом с тем, с кем живёт и кого любит безмерно, и слушая, как весело смеются и гомонят те люди, которых он за последние месяцы привык считать ценными, чувствует себя абсолютно счастливым.       — Кстати, — это говорит Сокджин-хён, когда выходит за Чонгуком на улицу: в баре достаточно душно, и Чон ощущает в себе потребность немного проветриться, пока друг решает слегка посмолить. — Что ты планируешь дальше?       — О чём ты? — вскинув бровь, интересуется Чон, садясь на небольшой железный заборчик-ограду прямо у входа.       — О тебе. О Тэхёне. О перспективах. Совместных в том числе. Ты не смотри, что только первый курс закончил, малой, — и, затянувшись, Сокджин со вкусом дым выдыхает. Сам Чонгук не курит, но относится к этой привычке нормально: Тэхён заядлый курильщик, а его бойфренду до странного нравится запах. — Годы летят быстрее, когда ты погрязаешь в рутине или в каких-то повседневных делах. Хочу сказать, что тебе уже пора думать о том, кем тебе себя хочется видеть после выпуска из универа. Кем и, что важно, где именно.       — Что ты хочешь этим сказать?       — То, что ты не выглядишь парнем, который бросит своего бойфренда ближайшую вечность, и это огромная ценность, которая, впрочем, вешает на тебя обязательства. Вы съехались — теперь каждый из вас должен думать не только о себе, но и о своей паре. А ещё я напомню тебе, что Сеул — полная гомофобов помойка, ни у кого из вас двоих нет вагины, а один красится, к чему не каждый отнесётся нормально. Тэхён очень хорошо прогрессирует в своём английском, он у тебя тоже на уровне, а ещё через месяц тебе предстоит ехать на стажировку на две недели от своего универа. На выставку, вроде как, да?       — Да, там выставляются четыре моих работы, и мне будет очень полезно завести иностранные связи, в том числе среди арт-дилеров, — кивает Чонгук. — Знаю, что профессора местным организаторам прожужжали уши о том, что есть «трудолюбивое дарование», — и Сокджин негромко смеётся, а Чон ему в ответ улыбается. — Это ответственность.       — Да, и ожидания. Давит, верно?       — Ужасно, — соглашается Чон. — Хорошо, что это только на две недели, а потом я вернусь к хёну обратно.       — Присмотрись там, в Нью-Йорке, — вдруг советует друг, играя бровями. — У них отношение к сексуальным меньшинствам всяко получше, чем в нашей патриархальной гетеронормативной дыре. Может быть, Тэхёну там тоже будет комфортнее — по крайней мере, почти никто не осудит за то, как он выглядит, и за его зону комфорта.       И эта мысль, она в голове Чонгука так хорошо поселяется, что он даже затихает невольно до конца вечера — пьёт мало, ловит взгляды Тэхёна, но взглядом отвечает коротко: «Потом», а когда они решают прогуляться пешком по ночным сеульским холмам вплоть до дома, не стесняясь пользоваться временем суток и переплести свои пальцы, хён не выдерживает. Смотрит пытливо, сжимает его руку покрепче, а потом негромко дёргает с тихим:       — Ты сам учил меня разговаривать. Почему сейчас молчишь сам?       — Пока что думаю кое о чём, — задумчиво произносит Чонгук, взвешивая каждое слово. — Сокджин заложил мне в голову любопытную мысль.       — О чём же?       — О том, как попробовать сделать наше с тобой будущее намного счастливее через несколько лет, — Чонгук, да, не просто не загадывает, что они могут расстаться, он даже не думает, что такое может случиться. Он без Тэхёна уже точно не сможет — сам знает, а хён не раз дал понять, что это чувство глубоко и взаимно, поэтому, да, даже думать о том, что когда-нибудь может настать вдруг период, когда они могут оказаться раздельно, Чонгук не хочет.       Он ведь никогда никого не полюбит сильнее, чем когда-то полюбил одного Ким Тэхёна. Самого сильного, самого стойкого, самого ценного, говорящего и, что тоже не менее важно — умеющего слушать и слышать. И сейчас весь хён является синонимом к слову «внимание»: брови немного нахмурены, впитывает каждое слово очень внимательно и не торопит, позволяя своему самому в ответ ценному подобрать верные слова для подачи какой-то глобальной идеи, которая его разум терзает.       — Если в Америке... всё будет нормально, — неловко и спотыкаясь на каждом обрывочном слове, давит Чон из себя, останавливаясь и глядя Тэхёну прямо в глаза не без ноток испуга, — может быть, мы с тобой... переедем туда? Мне кажется, тебе там будет намного комфортнее выражать себя в том, что тебе действительно нравится. И гораздо приятнее будет заниматься всем тем, что тебе кажется важным, — и делает паузу перед тем, как торопливо продолжить: — Вот, я сейчас съезжу, потом с тобой вместе слетаем... что думаешь о такой перспективе, когда я закончу университет?       А Тэхён, на него во все глаза глядя, вдруг снова становится чертовски разломленным. Уязвимым и нежным, но таким правильным, равным и честным, что Чонгук опять задыхается — всегда задыхается, потому что ценит каждую мелочь в переменах поведения своего любимого хёна. И когда Ким ему вдруг улыбается — широко-широко, как улыбается только Чонгуку — и начинает вдруг счастливо смеяться, то Чон... поражён. В самое сердце.       Кажется, ещё сильнее любить начинает.       Такое возможно вообще?       — Я согласен поехать с тобой туда, куда ты только захочешь. Мой комфорт там, где ты, — Тэхён мягко ему говорит, быстрым взглядом мажа по пустой тёмной улице, чтобы, быстро подавшись вперёд, мазнуть по его губам своими губами. — И, нет, это вовсе не потому, что я приношу себя в жертву твоим интересам, я знаю, что ты боишься таких поворотов. Я просто хочу быть с тобой честным, раз ты научил меня выражать мысли и чувства. Могу я?       — Конечно, — оторопело отвечает Чонгук. — Всегда можешь. Почему вообще спрашиваешь?       — Я, Ким Тэхён, которому недавно исполнилось двадцать пять лет, чертовски рад буду переехать с тобой хоть в Соединённые Штаты, хоть в Никарагуа, хоть в Коста-Рику, — и снова смеётся негромко, чтобы ему подмигнуть. — И мне чертовски льстит то, что ты действительно думаешь обо мне в своей жизни на долгие годы и о моём комфорте в том числе, правда. Я люблю тебя, а ты сам по себе — огромная ценность, я тебе уже говорил это?       — Минут пятнадцать назад, — мягко произносит Чонгук.       — Я буду говорить тебе это каждую секунду, понятно? — зеркалит Ким их разговор ноябрьской давности, продолжая широко улыбаться. — Я люблю тебя, ценность.       — Ты сейчас остановишь мне сердце, Тэхён, я не шучу, — чувствуя, как краснеет своими дурацкими скулами, мямлит Чонгук.       — Что поделать, такой вот я, простой, прямолинейный и любящий. А ты, кстати, ценность. И я люблю тебя.       — Тэхён! — и, засмеявшись, Чон его к себе притягивает прямо за руку, посреди этой пустой асфальтированной улицы, где влажно и душно, пахнет цветами из огромного количества клумб, что разбросаны то тут, то там под россыпью звёзд на фоне чёрного неба.       — Просто люблю тебя, да, ты это, ценность, услышать хотел? — пожимает тот плечами, широко улыбаясь и целуя его невесомо. — Могу ещё раз повторить. Хочешь?       И это так согревает. Готовность быть вместе и рядом на долгие годы, искренность, честность и совместное тихое счастье: всё это — один большой компонент для того, чтобы иметь стимулы-смыслы прожить.       Чонгук действительно не сомневается в том, что все беды были посланы ему ранее только лишь для того, чтобы он когда-нибудь встретил Тэхёна и мог жарко его целовать прямо под тёмными окнами каких-то домов.       Догадываясь, что Тэхён думает так же.