Ворона

       Восстановление после пещеры даётся Сергею безумно тяжело. Он проводит целую кучу времени в больнице, на которую приходится потратить немало денег. В первую очередь, потому что рядом с ним — его близнец, только пернатый и крылатый. И теперь его видят вообще все, и ему приходится платить за молчание. Вернее, ему так кажется, и он платит, хотя врачи особо ничего не говорят. Они лишь спокойно берут кровь и у него, и у Птицы, приводят его в более-менее живое состояние и не задают лишних вопросов.       Олег приходит к ним каждый день. Ему не разрешают дежурить рядом каждые несколько минут, и потому он появляется только в определённые часы — обычно после того, как их хорошенько покормят. Кормят неплохо, хотя Птица жалуется, что каша с комочками ему не нравится. Серёже всё равно — он ест всё, что дают, и очень этому радуется. Раны заживают постепенно, общее состояние медленно выравнивается, и всё это куда дольше, чем хотелось бы.       После выписки и возвращения в родную квартиру, ему какое-то время приходится ходить с костылями. Он казалось бы просто потерял много крови, но произошедшее куда сильнее повлияло на его организм, и восстановление продвигается тяжело. Тем не менее… дома хорошо. Дома Марго, куда более спокойный Олег, Птица…       Птица. Физический. Настоящий. Рядом с ними, постоянно удивляющийся всему, будто ребёнок. Обнимающий их так тепло, курлыкающий, каркающий, прыгающий по дивану вместе с вороной… Это похоже на безумие. Но они дома, вместе. И они все в какой-то степени в шоке, и это ещё Гром не видел Птицу во плоти, и все остальные, но пока что не до этого. У них есть незавершённое дело, которое они не совершили до полёта в эту проклятую Венесуэлу. Они так или иначе должны навестить мистера Герца, который судя по всему имеет при себе какую-то информацию.       Серёжа не готов. Требуется месяц на то, чтобы снова начать нормально ходить. Ещё неделя на то, чтобы немного придти в себя. И ещё три дня — на окончательную адаптацию Птицы к физическим ощущениям и необходимости носить одежду. Только после этого, собравшись с духом и мыслями, они вызывают Мигеля.

***

      К тому времени, как машина начала приближаться всё ближе к обозначенной точке, Сергей уже был достаточно взволнован и покусывал ноготь, размышляя над грядущим разговором. Они не взяли с собой настойчивого Грома, при себе имели только пистолеты, а Птица без остановки раскачивался на своём сидении, нервничая, развлекаясь и просто пребывая в состоянии душевной гармонии. — Мы скоро вообще? — тянет Птица, поглядывая на их хмурого водителя. — Уже почти на месте, — вновь отзывается Мигель, глядя на него через зеркало. — Я понимаю, что вы со странностями, ребята. Но мистеру Герцу лучше не грубить. Серьёзный человек. — Мы сами разберёмся, что говорить и как делать, — холодно осаждает его Олег. — Ты с нами только из-за того, что знаешь дорогу, вот и всё.       Серёжа косится на него, но никак это не комментирует. Они тут все немного на взводе. А он ещё не совсем отошёл после произошедшего в пещере. Но вот они наконец приближаются к нужному месту.       К сожалению гнетущей и нервозной атмосфере в машине не помогает даже удивительно солнечный осенний день за окном. Солнце нежно играет с золотой листвой на деревьях и шевелящейся на ветру высушенной травой на, кажется, совершенно не имеющих конца и края полях, изредка перебивающимися скромными лесными островками. Подобный остров ждёт и их, но он лишь создает фон для возвышающегося в этих безмолвных краях дома, особняка, не боясь громких слов. Двухэтажное готическое здание из серого кирпича с хвойно-зеленой черепицей своими габаритами и архитектурными изысками напоминает резиденцию короля, не иначе. Но многочисленные деревья и яркие осенние цветы в ухоженном саду перед домом не дают этому холодному особняку выглядеть слишком угрюмо и неприветливо. Не смотря на ухоженность, здание тихо выдает свою старость. И как загадочный старик в холодной мантии манит опрометчивого прохожего и проезжего к себе в золотой лес разгадывать тайны.       Грузные ворота из черных прутьев отворяются перед носом автомобиля автоматически, пропуская явно ожидаемых гостей на территорию, где у массивной деревянной двери их уже ожидает человек в черном брючном костюме. — Уже можно говорить про эго того, кто отгрохал себе такой дом? — звучит насмешливый голос Птицы прямо над ухом.       Серёжа тихо вздыхает и никак это не комментирует. Ему сейчас и шутки не веселы, и приятный осенний денёк кажется каким-то мрачноватым. Здесь он очень надеется узнать нечто большее, в конце концов, приехать в гости к Герцам — это само по себе событие крайне интересное. А если удастся получить наконец крупицы информации… ох. Это будет действительно знаменательная поездка. — Будь поближе, — тихо говорит Олег и гладит его локоть, всего один раз, но этого хватает для поддержки.       Они покидают машину вместе с Мигелем, который более уверенным шагом двигается ко входу, видимо почувствовав близость свободы.       Мужчина у дверей отнюдь не похож своим костюмом на швейцара или даже дворецкого, коим не является. Широкоплечий рослый, голубоглазый мужчина поправляет выбившуюся из-за уха прядку аккуратно уложенных волос светло-серого оттенка, невольно привлекая внимание к едва заметно отросшей линии родных русых волос, выдавая с потрохами свою любовь к необычным расцветкам. И пристально следит взглядом за направляющейся к дверям компанией, оценивающе оглядывая каждого, однако, на удивление не заостряя внимание на Птице и вопреки ожиданиям не округляя глаза в удивлении и недоумении. — Доброго дня, — мужчина приветственно кивает, заострив свое внимание на их проводнике, — Мигель.       Мужчина протягивает ему темный плотно наполненный конверт с печатью. — Мистер Герц доволен твоей работой. Ты свободен.       Наконец он удостаивает своим вниманием виновников торжества, легким движением руки приглашая их в дом, проходя в двери. — Моё имя Генрих Викер, но можете звать меня просто Генри. Я личный телохранитель мистера Герца, — тот бросает на них взгляд через плечо, — пройдемте, он уже ждёт вас.       Здание изнутри отнюдь не кажется таким мрачным, каким казалось снаружи. Даже не смотря на изобилие тёмного дерева и приглушенных оттенков зеленого. Кажется, в этом доме любят этот цвет. Светлые стены играют чудесным контрастом с темной мебелью и деревянным полом, лестницей, изогнутыми светильниками и обилием комнатных растений. Изысканность в лёгком минимализме. И каким бы вычурным не казался дом снаружи, хозяин явно не терпит излишеств и слишком ярких текстур. Бывает, войдешь в дом к любителям сорить деньгами, а рискуешь выехать вперед ногами в эпилептическом припадке от того изобилия деталей, узоров, ненужного декора и тонн пылящегося текстиля. Просторный холл провожает их легким эхом шагов к лестнице, сворачивающей в обе стороны, будто в сказочном замке, создавая круг и сходясь на одной площадке второго этажа, подсвеченной огромным окном, открывающим вид на сад во внутреннем дворе здания.       Короткий стук. Из-за массивной темной двери, возвышающейся напротив лестницы, донеслось глухое ни то мычание, ни то какое-то слово, которое оказалось сложно разобрать, однако для Генри оно стало лаконичным разрешением войти внутрь и впустить следом за собой колоритное трио. — Спасибо, Генри. Можешь идти.       В просторном кабинете первым делом в глаза бросается отнюдь не широкий рабочий стол, за которым длинноволосый блондин мерно складывает в аккуратную стопку неизвестные документы, не тяжелые зеленые шторы на больших окнах, ярко освещающих комнату, и даже не единственный стул напротив этого стола прямо посреди кабинета, а огромная картина за его спиной, за креслом, изображающая извивающегося среди зелени клыкастого белоснежного дракона-змея с изумрудными глазами, глядящего с картины прямо на них.       Разумовский перестаёт нервничать, как только они переступают порог дома. В конце концов, обратной дороги уже нет, нет смысла о чем-то переживать. Он уже буквально из мёртвых вернулся, какая уже разница, одним мафиози больше, одним меньше. Птица идёт рядом с ним, абсолютно не скрывая пушистые крылья, только оглядывается воровато, пытаясь найти какую-нибудь блестящую штучку. Безумно хочется что-то своровать, Серёжа неожиданно чувствует это и внутри себя. Несмотря на некоторое разделение, они всё ещё очень сильно связаны с Птицей, и он иной раз вылавливает его мысли, ощущения или желания. И на самом деле совершенно не против.       Телохранитель не вызывает особого опасения, только понимание, что с ним стоит считаться. А вот кабинет определённо приковывает всё внимание. Он определённо делался так, чтобы заходя внутрь, первый взгляд падал именно на картину, а не на владельца. Есть в этом некий смысл, и ему на самом деле подобное нравится. Как минимум, вкус у хозяина есть, нет слишком вычурных вещей, и его это радует. Как и сам, собственно, хозяин, крайне интригующий сам по себе. — Добрый вечер, — произносит Серёжа, чувствуя спиной, как напрягся Волков. Он слышит шорох — Птица распушился и нахохлился, чтобы казаться больше. Тем не менее, никакой угрозы они не высказывают, скорее предупреждение о том, что говорить стоит спокойно. — Адольф Герц, верно? Вы хотели… встретиться со мной.       И он садится на единственную доступную поверхность, с прямой спиной, чтобы выглядеть немного солиднее. После больницы он всё ещё не до конца пришёл в себя, но уже не настолько бледный, как был ранее. — Это Олег Волков, мой телохранитель. А это… мой брат.       Птица за его спиной чуть щурится, руки его придерживают плечо Серёжи, когда он говорит немного приглушённым голосом: — И вы как-то не похожи на удивлённого человека.       Мужчина дает им время рассмотреть кабинет неторопливо, свыкнуться с мыслью, что они остались наедине. С тем фактом, что он не боится оставаться с ними без своего телохранителя. Уверен в себе и своих силах? Кто знает. Неторопливо перебирая бумаги, он неожиданно поднимает взгляд на Сергея. Мужчина лет тридцати на вид, с едва заметным отпечатком возраста, дающим тонкий намёк, что внешность обманчива и он далеко не так молод, как кажется. Пепельно-золотые гладкие волосы спадают на плечи рубашки фталевого цвета. Но куда больше в этом мужчине цепляет его пронзительный холодный взгляд темных, хвойно-зеленых глаз, будто пробирающийся в самую душу. Однако единственное, что он произносит… — Я бы не советовал сидеть на этом стуле.       Сергею даже не нужно смотреть назад, он слышит короткий вздох Олега. Его мрачная тень… И максимально недовольный Птица, который явно бесится из-за того, что не может теперь легко покрывать всех матами без их ведома. Всё-таки в бестелесности есть свои плюсы, верно? Серёжа поднимается, стараясь не выглядеть слишком напряжённым. Это сейчас никому не нужно. — На нём убивают людей? — с лёгкой иронией спрашивает он, но больше не садится. — Мы по делу пришли, так-то, — Птица снова хмурится. — Или вы нам уже не рады?       Есть ощущение, что Разумовский с ним ещё натерпится. Блондин в ответ лишь улыбается неожиданно дружелюбно. — Только тех, кому сильно не повезло. Но это стул не для гостей, а вы вы ведь сюда не на допрос пришли.       Поднявшись, будучи мужчиной достаточно высоким, он без тени страха и опасений проходит мимо них к двери. — Пойдёмте. Нам будет о чем поговорить.       Находящаяся неподалёку от кабинета комната, вернее сказать, небольшой зал с массивным светлым камином, кажется куда более уютной, чем коридоры или тот же кабинет. Что, в целом, не удивительно, ведь они и не должны быть слишком уютными, верно? Светлые стены, уютные диванчики и кресла, составившие круг у камина с небольшим столиком в центре, мягкий ковёр и множество книг на открытых стеллажах. Пригласив их садиться, блондин касается небольшой встроенной панели у двери, после чего некие девочки явно должны принести чай. Сам же мужчина, оглядев компанию, неожиданно довольно щурится, заострив внимание на Птице. — Вижу спонтанное путешествие в Венесуэлу увенчалось успехом?       Разумовский присаживается на диванчик, и тут атмосфера явно поприятнее. Только вот куда больше его волнует… — Откуда вы знаете про Венесуэлу? — То есть вы ещё и знаете обо всех этих… штуках? И птицах ебанутых? — Птица выглядит крайне оживлённо. — Ну, они не то чтобы… — пытается смягчить его Серёжа. — Даже не говори мне ничего, это был кошмар. А вы, мистер Герц, что вообще об этом знаете? Мы к вам чудом вообще попали, Мигель тот как-то провалился в попытке с нами спокойно побеседовать, чуть не замели.       Однако вместо ответа они видят медленно расцветающую на его лице широкую улыбку, когда из-за его спины появляется две ещё более бледные когтистые руки, покрытые поблескивающими чешуйками тут и там. Из-за спины мужчины, обнимая его, показывается… казалось бы, его близнец, но человеческого в нём куда меньше. Белые волосы, практически белая кожа, то и дело мерцающая змеиной чешуёй, куда более острые скулы и залитые чернотой глаза, мерцающие на свету изумрудными отблесками. — Здравствуй, Птичка.       Отличить их голоса практически невозможно. Змей довольно скалится клыкастым ртом, обтекая близнеца и немного развязно плюхаясь в кресло, подперев щеку рукой, пока брат садится в соседнее. — Я не просто знаю о пещере и её обитателях, господа. Я был там.       Птица мгновенно замирает, кажется даже перестав дышать. У него до сих пор иногда бывают с этим проблемы, дыхание — это сложно, и всё-таки… он медленно обмякает в кресле. — Вы тоже… как мы, — произносит Птица.       Серёжа в свою очередь касается рукой его руки и мягко гладит, чтобы успокоился. Хотя у самого немного задрожало что-то внутри. От самого факта, что такое вообще возможно. Столько лет он считал себя сумасшедшим… До сих пор трудно осознать. — И вы тоже совершали этот ритуал. Да? — Верно. Хотя в определенный момент начинает казаться, что сам ты ничего не делаешь, кто-то лишь дергает за ниточки, пока ты занимаешься резьбой, а безумные птицы танцуют вокруг и так и жаждут урвать кусочек. Змей недовольно фыркает, цыкнув. — Как дикари.       Правда бледный неожиданно расцветает, когда в поле зрения появляется две очаровательные служанки, оставившие на столике подносы с заваренным чаем для гостей. Взгляд игривый, девушек и вовсе не смущает его вид, кажется, даже наоборот — их радует его внимание. Адольф же наоборот наблюдает за этими игривыми переглядками несколько скептически, пока девочки не уйдут. — Каждый человек имеет подобное отражение с раннего детства. Свою звериную суть, если можно так сказать. Часто наши близнецы воплощают в себе черты, которых недостает нам самим, — тот со снисходительной улыбкой косится на брата, — в нашем же дуэте я скорее удав, а Серпент гремучая змея. Он шумный и любит кусаться сам, я в свою очередь предпочитаю медленно душить. Желательно ещё и не своим хвостом.       Мужчина многозначительно вдыхает, потянувшись за чашкой. — Однако подобных ему многие не видят даже в детстве. Другие же перестают видеть, когда взрослеют и их сознание перестает быть столь открытым для той стороны. И у многих они появляются из тени лишь в критический момент. Точка невозврата.       Сергей в свою очередь переглядывается с Птицей. Определённо, они друг про друга тоже всё знают, и с удовольствием учатся новому. А вот новая информация вызывает жгучий интерес. — Точка невозврата? Что-то вроде… — Травмы, — неожиданно произносит Олег. — У меня начались… странности после тяжёлого события.       Разумовский бросает на него немного хмурый взгляд. Знает он про это событие, до сих пор всё внутри с ума сходит от мыслей об этом. Однако… — А вы видели его с детства? — Конечно, видел, — Серпент сам влезает в разговор, неторопливо помешивая чай, — я был с ним с раннего детства. С такой ебанутой семейкой Адольф катастрофически нуждался в товарище. — В ком-то, кто скажет, что желать убить собственного отца, это нормально.       Но не смотря на эти слова блондин остается невозмутим. — Не думаю, что вас интересуют детали, однако… моя семья долгое время была средоточием безумных правил и традиций, которых придерживались веками и воспитывали больных на голову психов, — мужчина неожиданно хищно улыбается, — и пусть вас не сбивают с толку мои слова, сам я не многим отличаюсь от своих мёртвых родственников. — Детей своих разве что не трахаешь и не пытаешь, а в остальном такой же говнюк. — Чья бы корова мычала, Серпи.       Близнецы тихо посмеиваются, искренне. Кажется, это их ежедневная рутина. — Отличительной чертой наших близнецов от так называемых «воображаемвх друзей» можно считать то, что они не перенимают наши травмы. В большинстве своем. — Я не боюсь женщин, к примеру, — Серпент косится на близнеца, добавляя довольно очевидное, — в отличии от него.       Птица не перестаёт следить за Серпентом, очень внимательно, чуть щурясь. Он выглядит недовольным, но на самом деле очень заинтересован. Потому что это необычный опыт, очень даже, он впервые видит такого же, как он, только… другого. Впервые снаружи, в материальном мире, само собой. Только вот неожиданные подробности заставляют его округлить глаза. — Вы что… — Вот как это работает, значит, — произносит Серёжа, не обращая внимания на шок рядом. — Вы явно знаете про все эти тонкости больше нас. — А вы убили своего отца в итоге? — всё же вклинивается Птица. — Мы с Серёжей маньяка завалили… самооборона, конечно. — Убил. Однако все решили что старый ублюдок отошел от сердечного приступа. В общем и целом… так и было.       С таким цветом глаз сложно заметить, как Серпент закатил их, всем своим видом выражая недовольство. — А надо было придушить, чтобы помучился… — Он не заслужил и капли тех усилий, что нужно потратить на удушение.       Адольф берет короткую паузу, наслаждаясь чаем и давая себе время на раздумья. В конце концов, они так чудесно и мирно сидят, куда им торопиться? — Вам знакомо имя… Вениамин Рубинштеин? — Нет, — легко отзывается Серёжа, покачав головой. — Впервые слышу. — А может… нет, не помню такого, — пожимает плечами Птица. — Олежа? — Никогда подобного не встречал, — без раздумий отвечает Олег. — Это кто-то имеющий отношение к ситуации?       Повисшая пауза и по-настоящему леденящий душу взгляд не могут предвещать что-то хорошее. — Это человек, пославший того самого маньяка, — говорит Адольф.       Разумовский чувствует, как у него душа в пятки падает. И всё уносится к чертям, потому что он впервые за эти месяцы получает что-то действительно ценное, приближается к расплате над тем, из-за кого у Олега теперь проблемы. Ярость застилает глаза, а Птица рядом издаёт какой-то звук, похожий то ли на рык, то ли на вой. И только Олег чуть хмурится, спрашивая: — А откуда у вас вообще такая информация? Вернее, какое отношение вы имеете к этому человеку? — Идиотское отношение он к нему имеет. — Серпи.       Змей поднимается с места, сейчас куда больше похожий на кобру, приготовившуюся напасть. Однако пока он решает придержать свои комментарии, лишь нарезая круги по комнате, нервно потягивая чай. — Рубинштейн долгое время был… так скажем, вхож в наш круг знакомств. Этот человек хороший врач, не брезговавший крутиться рядом с мафией, поэтому он достаточно известен в этих кругах как человек, который умеет держать язык за зубами, что позволяло ему постоянно иметь хорошо оплачиваемые разовые заработки, — Адольф закидывает ногу на ногу, — а я был молодым идиотом. И когда нужно было послушаться чутья Серпента, я как глупая собачонка побежал за интересным человеком.       Он следит взглядом за нахмурившимся змеем, недовольно зыркающим на него. — Я познакомился с ним на одном из вечеров, устраиваемых моим отцом, когда мне еще не было и двадцати. В толпе он выделялся, а при общении оказался чертовски интересным человеком. Он увлёк меня своими рассказами, своей любознательностью и широким взглядом на мир, выходящим за рамки науки, — мужчина протяжно вздыхает, кажется, мечтательно, — ведь это такая редкость, верно? Встретить человека, которому можно рассказать о своем невидимом товарище. И впервые за всю жизнь встретить интерес и понимание, а не осуждение или глупые сравнения с ребенком. И пока Серпент шипел мне на ухо, что этот человек опасен, я тонул в нём и искал встречи в любой удобный момент.       Он делает паузу, всё ради чая, разумеется. — Пока он не начал использовать меня. Птица же продолжает следить за Серпентом, чувствуя какое-то странное волнение. Им бы поговорить как-нибудь, конечно, но… не попасть бы в опасное положение, не очень-то ладят змеи и птички. Мягко говоря, само собой. Он в итоге решает придвинуться немного ближе к Олегу, который легонько трёт ему крыло. Поддержка позволяет расслабиться и меньше думать о всяком. Вообще ему нужно слушать, но…       Слушает Сергей. Очень внимательно, не пропуская ни слова. — Значит он был доктором, который захватил ваше внимание, — больше для самого себя повторяет Разумовский, кивнув. — Но что ему самому было от вас нужно? — Он был психованным извращенцем? Если да, я не удивлюсь, мне не нравится его фамилия, — колко заявляет Птица.       Серпент неожиданно хищно фыркает: — Смотря в каком контексте считать его извращенцем и психом. — И правда.       Адольф посмеивается, с интересом наблюдая за тем, как Серпент, осев на спинку кресла за спиной у Птицы, с любопытством поглаживает перья на его крыльях, рассматривая. Кажется, еще чуть-чуть и начнет на полном серьезе выискивать блох. — Ему был интересен не я. А мой близнец. Он уже имел представление о том, какова его природа. Он был и остается одержим этой идеей. Зверолюди, птичий культ. Он постарался, чтобы добыть больше информации, но ему не достает крупиц, чтобы понять и увидеть очевидное. По крайней мере так было тогда. И он искал все возможные доступные способы разделить нас.       Блондин хрипло смеётся, оскалившись по-настоящему хищно, мрачно. — Дурак. Изобретательный, к слову. Он так старался, так изощрялся… но даже располагая всеми своими знаниями, включая знания о моей семье, этот идиот не понимал, что он не сможет сделать ничего такого, чего бы со мной уже не сделал мой собственный отец. Боль и унижение были его единственными мнимыми ключиками к успеху, но они провалились, — мужчина практически шипит, — потому что мне было наплевать. Единственное, что могло бы заставить меня бояться и паниковать, это состояние близкое к смерти, но ему не хватало смелости так рисковать. По ряду разных причин…       Он прерывается, когда взвинченный этими воспоминаниями и откровениями змей сжимает в руке чужие перья, потянув за них и опомнившись лишь когда случайным образом выдергивает одно из них, встрепенувшись и пригладив остальные с видом нагадившей под ковер кошки. — Прошу прощения.       В свою очередь Птица, до этого расслабившись, почти подпрыгивает на месте, издавая глухой вскрик, похожий на задушенное карканье. И морщится очень недовольно. — Я тебе сейчас тоже что-нибудь выдерну… — Он извинился, — замечает Серёжа, погладив пёрышки. — Я заметил, — отзывается Птица, снова расслабляясь. И вздыхает тихо. — Ничего страшного, это просто перо.       Он отходчивый, в конце концов. А вот Олег неожиданно хмурится и спрашивает: — То есть он пытал вас. Вернее, пытался. Но это закончилось ничем, верно? Он не получил то, что хотел. Поэтому ему понадобился кто-то другой?       Серпент удивленно изгибает бровь, покручивая в руках пёрышко и в итоге вставляя его себе в волосы, за ухо. А почему нет? — А мы и не были первыми, раз уж на то пошло. — Верно. Результата он не добился, но был упёртым. Прямо скажу — он чудом выжил, когда мой отец узнал о том, что кто-то кроме него прикасался ко мне. Но и моему отцу после недолго оставалось. Рубину пришлось залечь на дно, а после смерти моего отца он снова вылез из-под камня и продолжил свое дело, но уже не со мной. Этот дурачок искренне считает, что я ничего о нём не знаю. Но я слежу за ним. Пристально. Так я и выяснил, что он отправлял к вам человека, который должен был убрать Сергея. Очень глупо с его стороны искать помощь в кругу мафии.       Змей хрустит костяшками над головой Птицы, изгибая пальцы. — Этот кретин должен умереть. Но мой пассивно-агрессивный братец не дает мне его прибить.       Адольф довольно усмехается, но его взгляд затягивает темная пелена. Холодная, опасная. Его голос звучит негромко, заискивающе: — Нееет. Мало просто его убить, это не интересно. Он должен страдать. Это должна быть драма, показательный перфоманс, своего рода распятье, которое станет народным достоянием.       Серёжа всё больше понимает, что их собеседники товарищи крайне эксцентричные, причём оба. А ещё замечает взгляды Олега, которые тот бросает на Серпента при прикосновениях к Птице. Хищные, немного угрожающие даже. Обострившаяся волчья сторона неожиданно проявляет себя чаще, а вот Разумовский почему-то от этого в восторге. И вместе с тем пытается сохранять спокойствие. Забавно. Раньше всё было иначе. Он сам был мягче. А теперь… Происходит нечто крайне интересное. И у него самого прямая спина и взгляд.       Мужчина вдруг смотрит на Разумовского. — Сергей, ты помнишь доктора из своего приюта? — Доктор из приюта… — повторяет Серёжа. — Что ж, очень смутно, времени много прошло. — Зато я помню, — неожиданно кривится Птица. — У него был противный взгляд. Как будто перед ним лягушка разрезанная, а не человек. Он скорее всего какой-то г… — неожиданно он сбивается. — Минутку. Так это… — Он самый. Выискивает своих жертв в приютах. Маленьких замкнутых ребят, особенных, уязвимых, — говорит змей. — Потому что с ними удобнее всего делать что-то, что никто не должен узнать или заметить. — Не счесть, скольких нам удалось вытащить из его лап и спрятать от него, — Адольф качает головой, — но его это не останавливает, он хочет ещё. Хочет добиться своего. Это Он должен быть тем, кто откроет миру правду, и никто другой. Идиот… — на его лице появляется хищная улыбка и он подпирает лицо рукой, оглядывая их. — Теперь, зная все это… что вы будете делать?       Серпент будто назло Олегу не стесняясь перебирает волосы рыженькой птички, ловко сплетая в легкие косички. Птица невольно млеет от прикосновений. Неискушённое новое тело реагирует ярко, в основном — теплом и радостью. Гладит, приятно так… Встрепенувшись, он говорит: — Нам нужно прирезать этого ублюдка! — Возможно, попытаться поймать его на чём-то незаконном с помощью Грома, — задумчиво произносит Серёжа. — Или подкараулить где-нибудь в темноте и быстро избавиться, — предлагает Олег. — Это слишком малая цена, — почти шипит Птица, ощетинившись. — Мы все пострадали из-за него. Ты пострадал! Мы разорвём его самым худшим способом! Нужно его… нужно его раздавить. — Да. Пока что у нас плана нет, — подводит итог Разумовский, глянув на Адольфа. — Но он есть у вас, не так ли? Или как минимум идея. — Вот они, Адольф, люди деятельные. А не твое «надо перфоманс» и бла-бла-бла…       Впервые за все это время Адольф закатывает глаза, но не зло, скорее с иронией. Он всегда был такой. Сразу действие, сразу радикально. Откусил голову и пошел, никаких прелюдий. — У меня есть на него компромат. Документы, фото, видео, записи на диктофон, копии его личных записей. Но вот как это использовать… возможно, у меня есть план. Если вы хотите поработать вместе. — Мы… — Мы хотим! — восклицает Птица, неожиданно перебивая Серёжу. И тут же плечами пожимает. — Ой, да ла-адно. Мы конечно работаем с полицией, но давайте по-честному, Гром в этом всём нам не поможет. Вернее поможет, но со своим бла-бла-бла, моралью и так далее. Ребята, ну мы ведь не святые. Подумаешь, мафиози. — Ты как адвокат дьявола, — фыркает Разумовский, следом сложив руки на груди. Он смотрит на Адольфа оценивающе. — Вы открыли нам довольно важные моменты, личные. И готовы сотрудничать ради хорошей мести. Честно скажу, меня подкупает то, что вы находитесь в похожей с нашей ситуации. И вы неплохо помогаете с Рубинштейном. И всё же… я не знаю, — он чуть качает головой. — Не знаю, чем это закончится, но готов попробовать. Только… если не будет ничего слишком незаконного. — На хуй закон, — шелестит Птица. — А Олегу не скажем. — Теперь я тебя слышу, — закатывает глаза Олег, чуть потыкав его рукой. — И на самом деле не знаю, чего ты мнёшься, Серый. Я тоже согласен работать, если Гром в итоге не прибежит откусывать головы.       Серпент трагично вздыхает и признаётся: — Иногда я скучаю по возможности неслышно науськивать его на какую-нибудь аморальщину… хотя он и без меня справляется. Но было в этом что-то интимное. Как и в возможности ненароком обложить трёхэтажным матом кого-нибудь. — Можно подумать, ты перестал делать это вслух, Серпи.       Мужчина слушает их с довольной ухмылкой, не предвещающей ничего хорошего. Когда в холодных глазах полыхает огонь — быть беде. — В публичной казни нет ничего законного. Зато есть понятный посыл и грандиозный размах, имеющий тысячи смыслов. Наша задача лишь сделать всё тихо, а вашего дружочка в кепочке расследование заведёт в тупик. — Теперь нельзя сказать, что все вокруг уебаны раздражающие, — тоскливо жалуется Птица. — Только Серёжа с Олегом хорошие. Ну и вы возможно, я ещё не решил. — Они все с придурью? — вдруг спрашивает Олег, хмыкнув. — Волк тоже был не подарок. — Я согласен, — говорит Серёжа между делом, глядя на Адольфа. — Мы поучаствуем в этом в любом случае. Даже если это… в общем, мы в деле.       Блондин практически расцветает от его согласия, протянув ему руку. — Я уверен, мы сработаемся. И… да, они все такие.       Серёжа сразу же пожимает руку Адольфа, чуть встряхнув. — Значит, на этом и договоримся. Говоря о другом… — он заметно оживляется. — У вас очень красивый дом. Тут всё такое… изысканное и со вкусом.       Герц неожиданно тепло улыбается, услышав такой комплимент. — Благодарю. Пять лет назад дом изнутри выглядел иначе… у моих предшественников вкус был так себе. Пусть это сохраняло колорит времени, когда был построен этот дом, всё это уж больно удручающе выглядело.       Птица тем временем посматривает на Серпента, а в итоге и вовсе встаёт и говорит: — Можно с тобой… наедине пообщаться?       Взгляд Олега — немного нервный, но тот ничего не говорит. Птица знает, что волчок волнуется. Он не даст ему реальных причин для волнений. Всё будет в порядке.       Серпента не особо интересуют обсуждения их уютного гнёздышка, поэтому возможность в виде пернатого создания он выхватывает с радостью. Хотя казалось бы, кто кого тут должен хватать. — Нужно.       Его хищная вкрадчивая улыбка наверняка напряжет беднягу Олега ещё больше, однако он не стесняется нагло украсть пернатого на беседу, пока мясные человечки обсуждают все подряд и ведут светские беседы. В коридорах тихо, за окном небо близится к закату. А змей не стесняясь растягивает его крылья, любуясь, рассматривая. — Какова красота. Летать умеешь?       Птица же кидает на своих ободряющий взгляд и уходит вместе с новым знакомым, чувствуя себя ну очень странно. Но вместе с тем приятно до дрожи. Не просто новый знакомый, а такой же, как и он! Это же самое настоящее безумие. Во плоти. — Ещё как умею. Я же ворона. Но я ни разу не летал с тех пор, как стал… физическим, понимаешь ли, — фыркает Птица, дёрнув крыльями и возможно почти что-то сбив. — Твою мать. Это не я. А у вас тут есть блестящее что-то, что не жалко? Серпент весело фыркает, глядя на него. — Вилки в кухне, серебро красиво блестит. А ты ведь недавно обращенный… ел что-нибудь сам? Птица оживляется заметно, воодушевлённо так распушаясь. Самое время спиздить вилку! Да, Серёжа ему может кучу купить, но смысл ведь в краденной! — Я ел какую-то кашу из больницы Серёжи. Противную, с комочками… — он тут же морщится, содрогаясь. — Полная мерзость. А так обычную домашнюю еду, не считая крови Серёжи. Тоже так себе. Мне ничего сладенького или солёненького не давали, сказали, у меня желудок может быть не очень сильным. Ты представляешь вообще? Столько лет смотреть на всякие тортики и ничего не пробовать, а теперь и вовсе нельзя! Уже больше месяца прошло с момента обращения, я ко всему готов…       Змей довольно улыбается, облизываясь тонким змеиным языком с двумя милыми кончиками. — Адольф на вкус ничего такой… — но следом он скромно кашляет, поймав пернатого за руку, — пойдем, ты должен попробовать сам.       Кухня, вопреки ожиданиям, оказывается на самым большим помещением в доме. Меньше столовой как минимум. Однако она — самая светлая, несколько выбивающаяся своим сдержанным кантри стилем из общего фона дома. На кухне обычно хозяйничают служанки, ведь Адольф, увы, готовить не умеет. Его кулинарный талант кончается на чае и умении открыть пачку с печеньем, что плачевно. — Держи.       Серпент, не будь дураком, зашел с козырей, вручив Птице банку шоколадной сгущенки и ложку. И смотрит так выжидающе!       На кухне Птица попытался всё-таки провернуть свой план и украсть что-то, но не вышло. Зато сразу дали вкусное! И ложку. — Смотришь так, будто там яд, — ехидно тянет он. — Плюнул туда, что ли?       Но с огромным удовольствием съедает шоколад, чтобы тут же взвыть и запихать в рот ещё минимум две ложки. Теперь пытается всё это как-то проглотить, похрипывая. А змей смеется, видя его реакцию. Знал, что дать что-то шоколадное — верный путь к сердцу. — Конечно, плюнул заранее, чтобы до вашего прихода в холоде помариновалось, — мужчина опускается на широкий подоконник, явно предназначенный для посиделок. Кто-то разложил на них подушки и оставил книжку с закладкой, — воспринимать мир не через призму близнеца гораздо интереснее. — Всё вроде знакомое, но такое другое. Ты уже давно в этом… — Птица неопределённо пожимает плечами. — Мире? Месте. Во плоти, в общем. Потому что я вот пока даже не знаю, как адекватно вписаться во всё это. Если честно я даже не был готов и не думал, что такое возможно. Быть отдельно. — Адольф хотел рассказать о той пещере, чтобы вы могли отделиться. Мы хотели. Поэтому и пытались с вами пересечься. Но вы неожиданно укатили в пункт назначения раньше и план несколько съехал, но да ладно.       Тот поправляет волосы, разминая когтистые пальцы. Рассматривает собеседника, задавая неожиданный вопрос. — Как ты родился?       Птица продолжает есть с большим удовольствием, периодически издавая забавные птичьи звуки, вороньи точнее, кряхтит или урчит как-то гортанно. Но услышав вопрос, замолкает ненадолго, задумавшись. — Я… был с Серёжей, сколько себя помню. Он впервые начал видеть меня в детском доме, он был очень одинок и я был его единственным другом. И я защищал его, всегда, как мог. Или ты спрашиваешь о чём-то другом?.. — Птичка вылетает на защиту своего друга… выходит вы жили в приюте с самого раннего детства? — Да, — Птица улыбается неожиданно тепло, потому что большая часть хороших воспоминаний у него оттуда, о маленьком Серёже и о нём самом, да и… — Олег тоже с нами с детства. Только с ним история длинная получается. Я ужасно ревновал, потому что из-за Олега мы на какое-то время расстались с Серёжей… и если честно, из-за него же и снова сошлись. Так что я, вроде как, люблю этого волчка. И Серёжу тоже. А теперь я могу разбить всем лица, кто к ним полезет… — Не торопись в драку, пока не сладишь с собственным телом, а то получится как с собачкой, — Серпент указывает на него фантиком от конфетки, — между нашей бестелесной формой и мясным мешочком большая разница. И это отнюдь не то же самое, что управлять чужим телом. Это свое, ты из него уже не вылезешь, поэтому боль будет не выключить простым побегом.       Мужчина вдруг задумывается, глядя на стоящие в подставке у плиты ножи. Вызывают… воспоминания. — Каждый раз когда Адольф оказывался в лапах кого-нибудь, мне хотелось вытолкнуть его. Занять его место, чтобы он ничего из этого не чувствовал. Но он мне не позволял. У него настолько сильная воля и сознание, что через эту стену было не пробиться. Я эту битву всегда проигрывал. И вместо того, чтобы убежать и не видеть все это, я оставался рядом, — тот опускает взгляд, — я не мог его бросить одного.       Птица хмурится, слушая его. И как-то само собой выходит, что он тянется легонько потереть мужчине спинку, в знак поддержки. — Звучит кошмарно… не знаю, что бы со мной было в такой ситуации, наверное нервы бы сдали. Ты как вообще?..       Раньше он кажется не был таким сострадательным. Не до тела, а в принципе раньше, намного, ещё когда был младше. Что изменилось? Серёжа и Олег. — Вы оба чертовски сильные, если прошли через это и не сломались, — добавляет он немного смущённо, отводя взгляд.       Серпент ему нравится. Всё больше и больше. В какой-то степени это могло бы тревожить, как и то, что он филигранно играет на ревности Олега, но… Птица знает, что он непробиваем в этом деле. Его сердце занято двумя — Серёжей и Олегом. Больше в нём нет места для кого-то другого, каким бы обворожительным и интересным он не был. Разве что… возможно, они могли бы быть друзьями? — Мы пережили это. Не знаю, возможно если изначально растёшь в эпицентре пиздеца, легче не сломаться. Но я не психолог, так что… — змей, вздохнув, гладит его пернатые плечи. — Так о чем ты хотел поговорить? — О, да, точно, — он едва не издаёт довольное урчание, но вовремя соображает, что это было бы не очень хорошо, вот так поддаваться теплу и ласке. Он птица гордая! Ну, до первой блестяшки. — Я хотел спросить, как вообще… ну, живётся таким, как мы. Опыта какого-то, что ли. А то я пока и не знаю, как себя в мире вести, и что делать. Серёжа у меня при деньгах, можно не бояться слишком сильно, но… не хотелось бы теперь всю жизнь провести в его офисе или квартире. Змей вдруг весело фыркает, услышав его. — Птица, а ты серьезно думаешь, что в наше время кому-то есть дело до того, как мы выглядим? Я спокойно выбираюсь в город и всем на меня плевать, максимум, что люди могут подумать — я косплеер, возможно немножко больной на голову, раз хожу так каждый день. Ну или просто фрик.       Тот смеется тихо, взяв ещё конфетку. — Всем настолько плевать, что можно повеситься. Можно выдумать историю вплоть до того, что ты себе имплантировал крылья, не знаю, стал добровольцем в экспериментах или ещё что подобное. И это сперва вызовет шок и сожаление, а потом ты купишь их харизмой и вот ты уже ничем не отличаешься от человека, просто с перьями. Разве что религиозных фанатиков стоит опасаться. Я иногда забавы ради священников пугаю, они смешно крестятся, замаливают меня с ног до головы и удирают! — Я никогда не смотрел на это с такой стороны, — честно признается Птица, тоже взяв конфеточку.       Он выглядит намного спокойнее и чувствует себя лучше. К тому же, тревога от нахождения рядом змеи неожиданно покинула его. С ним довольно уютно. Иметь своих друзей… было бы очень здорово. Как и в целом иметь что-то отдельное, не связанное с Серёжей и Олегом. — Ой, со священниками я точно не планирую встречаться. Мне кажется, меня окрестят падшим ангелом или вроде того. А я просто… птичка, — Птица смеётся тихо и ищет, чем бы ещё перекусить. У него неожиданно проснулся просто зверский аппетит. — Людям лучше не знать о существовании таких, как мы. О своих звериных отражениях. Массово… сейчас люди к этому пока просто не готовы. Начнется паломничество в ту пещеру, кто-нибудь там погибнет в момент ритуала и это попадёт в сми, начнутся возмущения, споры и протесты. На улицах появится больше таких как мы, случится новый виток… ксенофобии? Борьба зверолюдей за свои права и всё тому подобное. Мы пока не готовы к такой каше. Люди еще с расизмом и сексизмом не справились, ещё не хватало нас затянуть в это болото. Пока нас единицы — мы просто фрики, удачно влившиеся в культуру этого… самопознания. Самоидентификации. Как бы это не называлось. Если есть человек, который изменил свое лицо, потому что считает себя тигром, то почему бы не быть кем-то вроде нас, не так ли? И попробуйте осудите. — Значит, ты сам… хм.       Птица какое-то время смотрит на змея очень сосредоточенно. В голове кружат вопросы, но он задаёт для начала самый основной: — Я правильно понимаю, что в «другом мире» ты не жил? Я вот очень смутно помню период, когда мы не общались с Серёжей, всё было таким тяжелым. Но потом нам начали сниться странные сны. У вас бывали странные штуки во снах? Мне кажется, в этом заложен глубокий смысл, но вот найти я его не могу. Мы могли пострадать во сне, в конце концов, получить ранения. Странная система… — Я скорее забегал туда в гости временами. Когда Адольф стал заметно старше, у него появились дети, отец был убит. Когда все более-менее наладилось, так скажем, я почувствовал, что мне не обязательно всюду следовать за ним по пятам, и я решил исследовать пространство, откуда, собственно, пришел. Своё зазеркалье, так сказать, — Серпент смотрит на него неожиданно серьезно. — Не могу сказать наверняка… однако мне кажется, что это был не один «мир». А несколько. Ведь каждый раз я оказывался в разных местах. — В разных местах… — Птица чуть встряхивается, смотрит на него удивлённо. — Можно сказать, мы тоже. Это всегда было что-то особенное. А ещё у нас был сон на троих… на четверых? В общем, всё сложно. Возможно это и правда другие миры. О, кстати, о другом, а как на тебя реагируют дети Адольфа? Я вот пока даже не знаю, как с друзьями моих ребят знакомиться, хотя я общался с ними через тело, в основном с Громом. Он с придурью, моралист хренов, но надёжный. Я… — опускает голову, засмеявшись. — Очень много говорю. Просто это так свежо и удивительно. Быть… здесь. — Спокойно, не торопись. Его дети знают, кто я, как и все в доме, поэтому… вполне обычно? Как к члену семьи, особенно старший сын. — Хорошо, — Птица медленно выдыхает и даёт себе время просто подумать, привыкнуть, в конце концов.       И к ощущениям еды, которую он всё ещё периодически жуёт, и к воздуху, и вообще ко всему. Да, определённо, брать под контроль тело — это совершенно не то. Он прикрывает глаза и спокойно дышит, думая о том, что сейчас чувствует запах змея. Это так странно, но неожиданно приятно. Еда, Серпент, где-то в доме Серёжа с Олегом. И лёгкое волнение насчёт них, но это всё ещё предстоит обсудить уже с ними. Сейчас же… Он решает пока притормозить с едой, чтобы не лежать потом с болью в животе, и вместо этого осматривает Серпента. Мысль такая в голову приходит… ебанутая. Как раз ему к лицу, всё-таки воронность из него никуда не делась! — А давай на улицу выйдем. Я хочу попробовать полетать. Там и поболтаем ещё. А ты моё бренное тело отнесёшь Серёженьке, если я наебнусь. А? Хорошая же идея!       Змей смеётся, поднимаясь с места. — Отличная идея, особенно сейчас, пока солнце не село. Пойдем со мной.       Дорога ведет их к одной из дверей у лестницы на второй этаж, ведущей в сад, который отделен от желтеющего леса лишь небольшой изгородью. Между дорожками цветут хризантемы и доживающие свое в этом сезоне розы, здесь просторно и воздух свежестью кружит голову. — Ты еще не пробовал летать, да?       У Птицы перья топорщатся, он чувствует дуновение ветерка и легонько трясётся от предвкушения. Он всегда умел летать, но ещё не пробовал вот так. После своего, можно сказать, рождения в этом мире. — Нет. Вряд ли я не справлюсь. У меня это в крови! — голос предательски вздрагивает и он цыкает тихо, после встряхнув крыльями. — Ничего такого, правда ведь? Это проще простого. Ну да. Твою мать…       Крылья чуть поджимаются. Нужно решиться и попробовать. А змей уже подставил щеки стремящемуся к горизонту солнцу, довольно жмурясь в теплых лучах. Но услышав, как у него дрогнул голос, он решает помочь, подойдя к нему сзади и почесав спину у самых крыльев, пробираясь когтями в перья, будто зная, что это вызовет непередаваемые ощущения.       А у Птицы как будто фейерверки перед глазами полетели. Он почти задыхается от неожиданно приятных ощущений, перья шевелятся на его теле, а глаза становятся широкими и восторженными. — Ох…       Вот и всё, что удаётся выдавить, после чего он вновь расправляет крылья, чтобы почувствовать ветерок. Это совсем не сложно. Это… Он отступает и немного разбегается, подпрыгивая. Он наверняка выглядит так, будто сейчас умрёт, взгляд почти панический, но… Он хлопает крыльями, быстро сообразив, что нужно делать, и взлетает — сначала почти рухнув вниз, но всё-таки нет. Едва ли не в последний момент он начинает подниматься вверх, всё выше, и голову кружит от эмоций, он каркает, смеётся и буквально кричит. — Я лечу! Я действительно могу лететь!       Он боялся, что не справится. Что его тело будет тяжёлым. Но он справился. Он летит. Он буквально летит над зданием, он может!       И Серёжа с Олегом в этот момент видят его в окно, у обоих появляется ощущение, что это какое-то безумие, и возможно они на самом деле все вместе умерли тогда, когда прыгали с самолёта, но даже если так, лучше уже никогда не оживать, тут слишком хорошо и прекрасно.

***

      Какое-то время после этого они ещё общаются, а поскольку Адольф предложил заночевать — то и начинают готовиться ко сну. Лечь собрались конечно же вместе, как иначе, и лишь в определённый момент, уже ближе к ночи…       Олег решает немного проветриться, оставив Серёжу вместе с вороной. В конце концов, он весь день ходил где-то рядом, мрачноватой тенью. Хочется быть рядом с ними и охранять, но… Ноги несут его по коридорам, медленно и спокойно, пока он думает о чем-то, что заставляет его хмуриться.       И проходя по тихому ночному коридору в пустующем ночью доме, где почти все спят, лишь на кухне горит свет и кто-то из домашних там что-то жует в ночи и тихо переговаривается, Олег на втором этаже неожиданно обнаружит открытую дверь с лестницей вверх. Заметив же это место, он решает проверить, что именно там находится. В конце концов, совсем им ходить тут не запрещали, верно? Хотя было бы забавно, если бы у них там обнаружилась какая нибудь пыточная или вроде того. С другой стороны, ему даже не привыкать, верно же? Он невесело усмехается, но всё-таки идёт наверх. Однако если в этом доме и есть пыточная, то точно не на чердаке. Место под крышей, где можно спокойно вытянуться в полный рост и ещё место останется, освещается множеством окон, сделанных скорее для красивого фасада. И здесь все как на самом обычном чердаке — старые вещи, сундуки, коробки, свернутые в трубочку ковры и даже какая-то старая мебель, старый туалетный столик с зеркалом, на котором лежат старые фотоальбомы. Одно лишь отличие — здесь не пыльно. Кажется, за этим местом тоже следят, как и за всем домом. С обратной стороны дома есть несколько балконов, куда ведут двери с чердака, но почти все они закрыты, кроме самой дальней от лестницы, куда дует осенний ветерок и колышет старую тонкую штору. Кажется, там кто-то есть.       Олег всё-таки не из тех людей, кто шарится по чужим вещам и чердакам, поэтому его больше интересует балкон, на который можно выйти. И неожиданно… что-то внутри тянет его туда, откуда дует ветерок. Он как будто почти чувствует запах, и это до сих пор так странно, он мотает головой, чтобы отмести от себя эти чувства, но в итоге просто выходит наружу, осматриваясь. Если тут кто-то есть… он пока даже не уверен, что же хочет сделать. Уйти или побыть в компании. На небольшом балкончике уютно устроились два плетеных кресла-качалки, на одном из которых, укрывшись пледом, закутавшись в него, мирно отдыхает хозяин дома, Адольф, задумчиво глядя на полную луну высоко в небе. — Не спится, Олег?..       Олег коротко хмыкает, даже не думая проходить тихо. В конце концов, они гости… а не домушники. Поэтому он подходит ближе, отзываясь: — Сон не идёт. Я не очень хорошо сплю по ночам.       Адольф улыбается, скосив задумчивый взгляд на появившегося в поле зрения мужчину. — Составишь мне компанию? Сегодня удивительно тихая ночь… — Конечно, — вырывается раньше, чем Олег успевает подумать.       Приходится подходить к мужчине и становиться рядом, будто он действительно этого хочет. Хочет ли? Он сегодня какой-то особо потерянный. Поэтому достаёт сигарету и зажигалку, покосившись на Адольфа. — Будете?       И зачем ему вообще эта сигарета. Серёже запах не понравится. А Птица будет говорить, что целоваться неприятно. — Нет, спасибо. Я не курю, — блондин одним лишь взглядом предлагает приземлиться на соседнее кресло, на котором тоже лежит плед в ожидании, когда кто-нибудь придет так же посидеть и погреться, — ты выглядишь потерянным. — Вам кажется.       Олег устраивается в кресле, затягиваясь посильнее. А после он всё-таки решает, что это не очень хорошо, вот так обрывать разговор, и говорит: — Я чувствую себя странно после той пещеры. Мы не очень-то поладили с Волком. Мне кажется, мы могли бы подраться. — А почему не подрались? Возможно на самом деле стоило бы, — неожиданно говорит Адольф. — Нужно было вытаскивать Птицу с Серёжей, они там натерпелись, вот я и побежал. А Волк приходил мне рассказать об этой безумной системе с двойниками и так далее. Обычно я такое не чувствую, но мне действительно хотелось ему врезать. — Тебе хотелось врезать ему, потому что это в некотором роде твоё «зеркало». Перевернутая сторона, воплощающая всё то, что ты так упорно сдерживаешь в себе, не признавая. Ведь в отличии от тебя Волк принимает свою звериную сущность, — он нарочно делает паузу, не переставая гипнотизировать его, — а ты отрицаешь её и подавляешь.       Волков заметно хмурится, услышав его. Затягивается посильнее, чуть головой качает. Возможно этот человек прав. Ему трудно принять это и… Но минуточку. — А почему вы думаете, что я её подавляю? Можно назвать это… контролем. — Можно. Назвать это можно как угодно, однако какое слово сюда не примеряй, суть останется прежней, ведь это всего лишь прикрытие, — Адольф вновь смотрит на небо, покачиваясь в кресле, — это разные вещи. Контроль это непозволение невовремя вспыхнуть, лавирование в ситуациях. Подавление же… это как посадить собаку на цепь и дрессировать, при этом за успехи даже не давая корма. И чем дольше ты держишь её в таких условиях, тем отчетливее ты осознаешь, что если она сорвется с этой цепи — ты не сумеешь её остановить, она загрызёт тебя и всё вокруг. И ты хочешь её отпустить, тебе её жаль, но ты её боишься. Боишься отпустить, боишься, пока она привязана. И так по кругу, без остановки, утопая в насилии над вами обоими.       Мужчина на мгновение прерывается, тяжело вздохнув и прикрыв глаза. — Ты боишься, что твоя волчья натура навредит близким, однако не видишь очевидного — это не так. Пока ты душишь себя, страдаешь не только ты. Не думай, что они этого не видят.       Неожиданно, но эти слова находят отклик внутри Олега. Он косится на Адольфа, постепенно докуривая. Хочется потянуться за новой, но он себя намеренно тормозит. И молчит какое-то время, очень сосредоточенно. Пытается понять, есть ли смысл говорить что-то вообще. Или это полная глупость, открывать хоть что-то этому человеку? Не душу точно. Но может, совсем немного… — После одной ситуации, — начинает Волков и тут же вздыхает. — Что ж, после похищения. Я чувствую, что стал более… напряжённым. Более агрессивным в одних ситуациях и менее устойчивым в других. И волчьи штуки стали проявляться примерно тогда же. Иногда до смешного доходит, какое-то нездоровое чувство собственности или гиперопека вспыхивает. Как будто после того, что произошло, я стал намного внимательнее следить за Разумовским с Птицей. Да и за собой тоже. — Я знаю, что с тобой произошло, Олег, — он будто подводит итог, переводя на него взгляд. Глядя… с пониманием. — Это видно, если ты знаешь, с чем имеешь дело. И как человек, который пережил подобное не один десяток раз, я понимаю, насколько это не просто.       У Олега такое ощущение, словно его ударили. И земля из-под ног ушла, голову закружило. Странное чувство. Какое-то неправильное, болезненное. Словно нечем дышать. И… Он поднимает взгляд на Адольфа, мрачный такой, заметно потяжелевший. Из того, что они слышали от Адольфа, он в целом легко всё понял. И по-настоящему проникся сочувствием, потому что, к чёртовому сожалению, всё это теперь ему понять легче. Неужели он правда понял это по его поведению? С другой стороны, он ведь мог навести справки. Узнать что-то через полицию, в конце концов, у мафиози наверняка даже там… Нет, там Гром, он бы всех живьём съел. Или нет? Только в деле о маньяке фигурировало то, в каком состоянии его обнаружил Гром. Надёжный всё-таки человек. Куда бы они без такого? А может, журналисты что-то… Он чуть качает головой. Никаких может быть. Факт есть факт — Адольф всё знает. Можно ли сказать что-то сейчас? Определённо, он бы предпочёл сейчас выпить. Зато кое-что встало на свои места. Но он молчит. — Это неизбежная погоня за контролем после того, как ты его потерял… таким образом, — спокойно продолжает мужчина. — Контроля над самим собой, над близкими. Потому что ты боишься, что это повторится, боишься, что это произойдет с кем-то ещё. Одна мысль о том, что кто-то может пройти через подобное, заставляет шевелиться волосы на затылке. Это именно то, чего добивался Рубинштейн. Та самая точка невозврата. Он пробудил, призвал того, кто долго спал или был вдали от тебя, и с этим уже ничего не сделать. Но по забавной иронии именно это может помочь встать на путь исцеления. — Теперь можно понять, почему меня не убили сразу, — вдруг говорит Олег, кивнув самому себе. И усмехается невесело. — Раз того похитителя послал Рубинштейн, можно понять, почему он не убил меня, а начал… делать всё это. Создавал удобные условия для пробуждения двойника.       Олег сжимает в пальцах край пледа, стискивает зубы, чувствуя растущую внутри ярость. Всё это время думал, что это исполнитель с загонами. А этот товарищ и сам не брезговал… издеваться. Наверное, для него важнее поддержки от Серёжи и Птицы было… понимание. Его просто поняли сейчас. Впервые за всё это время. Кто-то знает, что это такое. И как насилие меняет тебя внутри. — Так и есть, — он отрывисто кивает. — Я боюсь. Это самое мерзкое чувство в моей жизни. Как… вы с этим справились? — Я, как последний дурак, пробовал вообще все возможные методы, начиная от танцев с бубном, и заканчивая неожиданно попыткой спрятаться в монастыре, хотя, забавно, я же даже не верующий. Так я и метался несколько лет в поисках решения, даже когда Серпент отделился от меня. — Адольф вдруг смеется, глянув на Волкова, — и знаешь, что? Зубастый оказался умнее меня и посоветовал… нет, практически заставил, пинком отправил к психологу. И знаешь, это ведь помогло. Правда с накопившимся у меня букетом одним психологом не обошлось, я всё ещё сижу на антидепрессантах. Возможно, буду всю жизнь на них сидеть, вряд ли, но все же даже так куда лучше, чем дать психике опять провалиться на дно. Мои сыновья не должны страдать из-за всего этого, никто не должен. Да и я тоже, если подумать. Пока рана свежа, ее нужно лечить. У тебя есть возможность справиться с этим, если ты дашь кому-то возможность протянуть тебе руку помощи. Но в первую очередь — твоя суть. Тебе станет спокойнее, если ты дашь волю внутреннему зверю. Я полностью доверял Серпенту с самого начала. Он часть меня, воплощающая иную сторону характера, но у нас одна основа. Мы две хитрые и опасные змеи во всем, к чему прикасаемся. Я этого не скрываю и не стыжусь, это моя суть, которая помогает мне жить. И не убивает меня. Как и тебя не убьет твоя. Ни тебя, ни тех, кто рядом. Ведь волк всегда защищает свою стаю, не так ли?       Олег сидит молча, смотрит внимательно. И взгляд такой задумчивый, цепкий. Немного растерянный. Он не может говорить обо всём этом совсем уж откровенно, но почему-то сейчас легче обсуждать подобное с едва знакомым человеком. Опять же… Их объединяет опыт. Адольф пережил нечто чудовищное, ему повезло больше, но… Не стоит в таких вещах делать сравнения. — Примириться с Волком, значит… — Олег неожиданно фыркает и качает головой, искренне улыбнувшись. — А знаете, я почему-то думал, что сейчас будет история про «любовь всё исцелит и всех спасёт», что достаточно доверять Серёже с Птицей. А вы про терапевта и антидепрессанты. Хотя это более жизненно, конечно.       Адольф вдруг тихо смеется. — Давай будем откровенны, Олег. Я не умаляю значения любви и поддержки от любимых. Но это лишь крупица спасения, его часть. На одной любви, увы, далеко не уехать. Но то, что она есть — это многого стоит. Я думаю, это в первую очередь стимул и довольно серьезный. Для меня это были мои сыновья, в конце концов, я люблю их. Для тебя это Птица и Сергей. И это важно.       Он вдруг садится, выпрямившись, и смотрит на Волкова серьезно. — Наш опыт это не то, что можно сравнивать. Ведь оба случая на самом деле чудовищные. Я от части невольно, но запустил свой… эта травма как сломанная нога, сросшаяся неправильно. Поэтому чтобы не пришлось учиться бегать на костылях или и вовсе эту ногу отрезать и бегать с протезом в виде таблеток, я искренне советую тебе поймать этот момент, пока не стало поздно. Не загоняй себя в яму, в которой тебе будет становиться хуже. В конце концов… когда ты из всех сил пытаешься быть сильным не смотря на травму и ад, который происходит внутри, и делаешь вид, что все хорошо, ты не гордый и сильный волк, ты всё ещё побитая собака, — блондин неожиданно тепло улыбается, смягчившись. — Но ты ведь не собака, верно?       Определённо, Олегу нужно было услышать подобное. Он кивает, неожиданно понимая, что у него расслабились плечи. И общее состояние стало как-то легче, пусть и поговорили они совсем немного. Он даже почти ничего не говорил, а вот Адольф… — Не собака. А вы вот точно змея. Немного яда — это лекарство, верно? — Олег проводит рукой по волосам в немного нервном жесте, после кивнув. — Спасибо. Оказывается мне это было нужно. — Не за что, Олег, — вдруг улыбнувшись, Адольф будто делится с ним секретом, — в момент тишины, перед сном… закрой глаза и позови его к себе. Не нужно слов. Просто загляни ему в глаза и обними. Ты почувствуешь.       Олег смотрит на него несколько секунд… А после протягивает руку для рукопожатия. В конце концов, этот человек заслуживает как минимум уважения. — Я попробую. Возможно, мне всё-таки стоит пойти поспать, завтра наверняка нужно будет что-то делать. А даже если нет… — улыбается действительно тепло. — Серёжа или Птица во что-то влезут и придётся разбираться.       И голос его звучит с нежностью. Потому что он действительно любит их обоих. Любит настолько, что готов работать над самим собой.