выбор

— Ты же не хотел влюбляться в парня? — Ты такой!.. Что у меня не было выбора. Стать свидетелем внезапного столкновения интересов Вэй Ину не особо хотелось — он этого вообще не ожидал. Ушел чуть вперед, надеясь, что эти двое его догонят, а потом понял, что как-то слишком сильно отошел, и что эмоции на лицах его друзей какие-то резкие, не те, которые были до того, как он отвернулся. Цзян Чен выглядел загнанным в угол, напуганным. Хуайсан, подкосившийся на своих невысоких полусапожках, казался меньше обычного, в одно мгновение сжавшийся и потерявшийся в собственных эмоциях. Не было времени для маневра, чтобы выхватить веер и скрыть лицо. Не было резкой грубости, защитного механизма. Вэй Ин знал брата лучше всех, он знал своего друга лучше всех, — и понимал, что прямо сейчас произошло что-то крайне дерьмовое, с чем он не хотел бы иметь дела, но придется, потому что прямо сейчас этот придурок, никогда не сталкивающийся с беззаботной любовью, какой должна быть у парня его возраста, делает одну из самых больших ошибок в своей жизни. В Цзян Чене сочеталось многое: от красивых черт лица до сильных икр. От нулевого знания, что делать в ситуации, когда вы случайно признались в любви своему лучшему другу в непосредственной близости от своего брата, до чертовски хороших показателей по бегу. Он разворачивается и уходит, постепенно, будто в замедленной съемке, переходя на бег — и после этого Хуайсан отходит от временного шока, так же медленно оказываясь сидящим на коленях на тротуаре, потому что он ни в жизни не смог бы догнать этого парня, вне зависимости от того, на каблуках он или нет. — Не-сюн, я… Я тоже не смог бы догнать его, — Усянь подходит со спины, осторожно касается плеча и старается говорить мягче, дать ощущение комфортной зоны. — Давай, вставай, ты сел в лужу. — Он… Он признался мне? Из всех вариантов, он выбрал?.. Понять, что именно он выбрал — сбежать или Хуайсана — было сложновато. Вэй Ин похлопал друга по плечу, помог ему подняться и заглянул в чужие глаза, про себя молясь и надеясь на то, что не увидит в них слез. Ему до последнего не хотелось принимать факт того, что его брат и его лучший друг ввязались в долгую, болезненную и сложную игру, в которой заранее была отведена роль и для него. Хотелось надеяться на лучшее. Хотелось сохранять веру. Зная, что сейчас ему нужно будет вернуться домой, найти Ваньиня и вразумить, протащить через мучительный процесс принятия и анализа своих чувств, Вэй Ин до последнего хотел сохранять веру в лучшее. Для того, кого втянули в игру, являющуюся чем-то средним между уровнем хард в любимом хорроре Цзян Чена и шахматами, Хуайсан держался хорошо. Он сохранял лицо, не сорвавшись и не используя единственного оставшегося друга в качестве носового платка, но и не игнорировал произошедшее, шагая осторожно, неспешно, а не так, как обычно — виляя бедрами и демонстрируя модельную походку. Хуайсан казался глубоко задумавшимся, ушедшим в свои мысли, и Усянь не посмел мешать ему, лишь аккуратно направляя в нужную сторону и не позволяя прохожим сбить его с ног. Робкая мысль затащить притихшего Не в любимое кафе и поспрашивать была подобна падающей звезде — красивая, но мимолетная, угасшая так же быстро, как и появилась. Из Хуайсана против его воли слова не вытянешь, это мертвый номер, даже Вэй Ину не удастся играть с его вниманием так ловко, чтобы тот рассказал все сам — не с этим парнем, не с ним уж точно. На ум приходит один случай, когда Усянь попытался вытянуть небольшой интимный секретик из своего друга, и тот, пребывая в игривом настроении, вытянул подобный секретик из самого Усяня, хлопая подкрашенными ресницами и играя с трубочкой в стакане. Вэй Ин не знает, что хуже — то, что душа его друга — потемки, или то, что свидетелем того случая являлся Ваньинь, наверняка смекающий, что к чему. Относилось это к их ситуации, происходящей на данный момент, или к той, относящейся к особой части личной жизни Вэй Ина, разобрать он не мог, да и времени было не то что особо много. Неважно все это, когда на кону два лучших друга, один из которых еще и живет в соседней комнате, и точно будет отравлять воздух своим кислым, недовольным и злым на все существующее лицом. Усянь очень надеялся, что лицо брата будет недовольным, а не грустным. Очень-очень надеялся. — Отпиши, как приедешь, окей? — в метро шумно и людно, но отчетливо кажется, что все в радиусе пары метров решили коллективно вымереть, чтобы позволить Вэй Ину в очередной раз оценить то, насколько маленьким казался сгорбившийся Хуайсан. — Давай, все будет хорошо. Если он тебя так сильно обидел, я с ним разберусь, ты только не кисни. — Постараюсь. И, Вэй-сюн… Не будь с ним слишком груб. Эмоции, заложенные в слова, Усянь чувствовал даже с дистанции в несколько шагов. Хуайсан поднял голову, чтобы обнять друга на прощание, и лицо у него было настолько печально-трагичное, будто бы он был свидетелем смерти, а не объектом чьей-то влюбленности. На душе у Вэй Ина было погано и неприятно — разбираться-то с этим будет не Хуайсан, и даже не лишенный всякой связи меж ртом и мозгом Цзян Чен, чтоб он затылком об свою кровать ударился, а он сам. Он сжал друга в объятиях покрепче, помахал на прощание и побрел обратно, глядя на небо и как бы спрашивая не то у него, не то у самого бога: что там, дома, у нестабильного и буйного влюбленыша? Дома было тихо. Даже слишком тихо — не было шума на кухне, на балконе, не гудел системный блок и даже, упаси господь от этого, никакого намека на проституток, наркотики и кровь. Все чинно-благородно, настолько, насколько может быть, и плевать, что Усянь впервые видит родное жилище настолько прилизанным. Как будто у Цзян Чена на фоне эмоционального стресса случился припадок порядочности, и он от злости выдраил все поверхности в доме. Сам он, к слову, безучастно валялся на полу своей и брата комнаты, глядя в потолок и раскинувшись звездой, занимая весь проход между двумя кроватями. Не было ни телефона с грустным рэпом про любовь, ни бутылки пива, абсолютно ничего — казалось, что даже грязи на паркете нет, чтобы разделить с Ваньинем его горькую судьбу. Тяжелый вздох сорвался раньше, чем какое-либо слово. Подобрать правильные было сложно — заденет, затронет за живое, и Цзян Чен закроется сильнее, и Вэй Ин лучше других знает, что бесконечность — не предел, и проверять практикой вот это он не хочет. Он бросает рюкзак в угол, собирает волосы в хвост и садится по-турецки рядом с братом, вглядываясь в его безэмоциональное лицо. — Долго в половую тряпку играть будешь? Молчание. Плавали, знаем, но в этот раз мутит — предчувствие плохое. — Вставай давай, ты собой, что ли, все тут вымыл? Цзян Чен двигается — Усянь не дергается, если хочешь бить, то пусть бьет, — но всего лишь переворачивается набок, подтягивая колени повыше и глядя на брата снизу вверх. Когда он смотрит так, кажется, что на дне глаз плещется что-то тяжелое, как ртуть, и такое же опасное, убивающее изнутри. Вэй Ин протягивает руку, чтобы смахнуть упавшую прядь в сторону, но телефон в кармане некстати вибрирует и даже пугает. Всего лишь сообщение. Усянь разбирается с ним с максимально нейтральным лицом, второй рукой поглаживая чужое недовольное лицо кончиками пальцев, а потом зажимает клавишу голосового сообщения и улыбается — совсем чуть-чуть, уголками губ. — Молодец, Не-сюн, давай, перекусить после всего этого будет хорошим решением, — он накрутил боковую прядку на палец и отпустил, со смешком глядя на то, как эта маленькая кудряшка выглядит на хмуром лице брата. Отправил одно сообщение, недолго подумал и начал записывать еще одно. — За меня не переживай, уж я-то справлюсь, и, кстати, я тут как раз-таки справляюсь, занят, короче, так что ты без меня там ешь, ага, приятного аппетита… Он посмотрел на «был в сети только что», улыбнулся и отложил телефон в сторону, возвращаясь к недовольному и хмурому Ваньиню, который уже успел убрать волосы подальше от рук брата и свернуться на полу сильнее, обхватив колени руками. Пользуясь этим, Вэй Ин прищурился, разглядывая его лицо на предмет высохших слез, опухших глаз или чего-то в этом роде, но не нашел ничего, даже брови не были нахмурены как обычно. Просто абсолютно бессильный, разбитый и будто бы сломленный Цзян Чен. Произносить эту фразу даже в голове больно и непривычно. Вэй Ин вздыхает и ложится на пол рядом, подставляет плечо, и сердце проваливается, когда брат прижимается лбом, неспособный даже выдавить шутку про то, что теперь половых тряпки здесь две. Даже пошутить про то, что он сам тряпка. Усянь перекидывает руку, обнимает Ваньиня за плечо и закрывает глаза, вслушиваясь в его дыхание — размеренное и спокойное. Не хнычет, не всхлипывает, не плачет, не бьется в истерике и не разрушает все вокруг. — Не говори, что это был он. — Хорошо, не буду. Но он в безопасности и в порядке. Цзян Чен перелег удобнее, все еще используя брата как подушку, вытянул ноги и вздохнул — тяжело, расстроенно вздохнул, будто бы вся боль мира сосредоточилась именно в нем. Хотелось погладить его по плечу, как-то утешить, разделить с ним эту боль, но Усянь не смел лезть без спросу, и просто чуть сильнее сжал пальцы, давая ему понять, что он не один. Может быть, так станет легче. Может быть, так станет лучше. Они валяются без слов достаточно долго, настолько, что в комнате меняется освещение, и не из-за пасмурной погоды, а из-за сумерек. Вэй Ин дремлет, подрабатывая подушкой и разлегшись на полу свободнее, Цзян Чен, кажется, тоже, только беспокойно и поверхностно, вздрагивая и цепляясь за чужую красную кофту сильнее. Недостаточно сильно для отчаянного поиска чего-либо рядом с собой, чересчур сильно для простого забытья. Сам Хуайсан спрашивал небо, может ли кто-то до конца узнать другого человека, а разобраться в дебрях конкретно этого парня было еще труднее. Когда давление переходит с плеча на руку, это начинает причинять неудобство. Именно неудобство — терпимое, но неприятное. Не дискомфорт. Он переживет, если брат выспится на его руке. Но потом Ваньинь — очевидно, не спящий, — цепляется пальцами за его ребра и тычет ногтем, то ли проверяя, спит ли он, то ли пробуждая. Вэй Ин высвобождает руку, вытягивая ее в сторону, и поворачивает голову, дует на торчащие после сна прядки. Тот выглядит недовольным, но не более — что уже хороший показатель, очень даже хороший. Просто недовольный, немного уставший и помятый из-за сна на полу. Сойдет. Он становится чуть более приглаженным, когда садится за стол на кухне, абсолютно незаинтересованно наблюдая за тем, как Усянь ходит от холодильника к плите, чередуя попытку вытащить яйца и поставить сковороду на его любимую конфорку, потому что только в этом положении он способен не снести ее, проходя мимо. Это умиротворяет. Что-то вроде наблюдения за текущей водой — спокойно, постоянно, циклично. Цзян Чен не воспринимал своего брата никак иначе — только как вечно находящегося рядом утырка, который умеет готовить, иногда смешно шутить и делать головокружительные проблемы из маленьких вещей, поэтому… — Если ты забыл, то удушающий захват выглядит иначе. — Заглохни. Использовать уже занятого делом брата — бесчестно, но он теплый, и, очевидно, ощущается как домашний уют, поэтому Ваньинь чуть крепче стискивает его в объятиях, обхватив поперек живота и уткнувшись лицом в плечо. В любой другой ситуации это бы считалось проявлением слабости и размазывания соплей, но он так истощен и вымотан сегодняшним днем, что и на стряпню Вэй Ина согласился, не споря и не причитая о своей скорой смерти, что уж говорить о тактильностях. — Итак… Если ты соберешься убежать, то предупреждаю, я держу нож. — Слышать это от того, кто однажды промахнулся мимо пальцев этим самым ножом, очень смешно. Вэй Ин фыркает — шрам на фаланге среднего пальца не бросается в глаза, если не присматриваться, а еще он не особо хотел поднимать эту историю. В другой раз, может быть. Сейчас ему было интересно другое. — Я спрашиваю — ты отвечаешь, — он сдувает упавшую на лицо прядь и шинкует лук, стараясь не дергать рукой слишком сильно. — Будь хорошим мальчиком, и ничего не уйдет за пределы этой кухни. — С твоим длинным языком я очень в этом сомневаюсь. — Как давно тебе нравится Не-сюн? Ваньинь молчит. Долго молчит — Усянь начинает переживать насчет того, что задел запретное, перегнул, но брат все еще стоит рядом, и все еще не придушил его, хотя мог. Думает, значит. Когда он начинает говорить, это похоже на что-то среднее между исповедью в церкви и монологом в кабинете психолога. Цзян Чен не сжимает его, его тело или его одежду, когда произносит имя Хуайсана, даже наоборот, немного неловко играет со шнурком, вслепую вертя его меж пальцев. Он останавливается после того, как отметил, что улыбки именно этого парня всегда казались ему теплее остальных, и Усянь поджимает губы, останавливаясь и задерживая руку с ножом над разделочной доской. Не то, что он хорош в выполнении нескольких дел сразу, просто он хотел задержаться с чувствами и эмоциями брата, дать ему понять, что он не один, и его выслушают. Улыбки. Множество улыбок, ярких или скромных, брошенных украдкой, вслед, таких, которые никто не должен был увидеть. Внимание к мелочам. К таким, на которые все забивают, а он отмечал, хранил с трепетом, уважал и ценил, подстраиваясь под них и вплетая их в свои собственные мелочи. Мягкие волосы. Просьбы попозировать для рисования. Завтраки и обеды, разделенные на двоих, регулярные поездки в излюбленные кафе и кофейни, ночевки, ощущающиеся как должное, совместная готовка, уборка, прогулки, сон в одной постели и две отдельных прядки у лица. Вэй Ин чувствует себя дураком — встал и стоит, с ножом в руке и братом на плече. Сказочным дураком, вряд ли найдешь такого же. В голове бьется лишь два вопроса: как долго это продолжается, и почему он сразу не понял? Не Хуайсан действительно был таким, каким Ваньинь его описал, действительно относился с вниманием к мелочам, действительно много улыбался, рисовал, любовался красивыми вещами, проводил с ним так много времени, как только мог. Он не увивался за ним, а гордо шел в ногу, и разница в росте не смущала, не доставляла неудобств вообще. Хуайсан никогда не стеснялся того, что был ниже на голову, а Цзян Чен не шутил над этим, не использовал его в качестве подлокотника и услужливо помогал доставать предметы с верхних полок. — Ты так и будешь стоять с ножом? Сковородка уже горячая. — Ты влип. Корректнее, конечно, сказать «влюбился», но истории с влюбленностью в обычном понимании — четкая хронологическая лента, где все поделено на этапы. Зарождение чувств, осознание, принятие, признание, счастливые отношения и все в таком духе. В случае с Цзян Ченом… Он влип. У этого парня никогда ничего не шло гладко, если это касалось отношений. Он попадал и в любовные треугольники, и у него имелась парочка бывших, которые по пьяни писали и звонили, а в остальные дни ненавидели его лютой ненавистью, и были разбитые сердца с обоих фронтов, но вот настолько дерьмовой ситуации не было еще ни разу. Влюбиться в лучшего друга, который по совместительству еще и лучший друг брата, что означает повышение уровня сложности примерно с харда на фаталити? Новый ивент обещал быть выматывающим и энергозатратным — для кого именно определить было сложно. Лук шипит на сковороде, и Усянь постукивает деревянной лопаткой по краю, постоянно переводя взгляд со стола на брата и обратно. Он разрывался между «выбросить себя в окно» и «выбросить Цзян Чена в окно», потому что в сложившейся ситуации это, неиронично, было одним из выходов. Себя за то, что он явно должен разобраться в переплетении чужих эмоций и слов, а Цзян Чена за то, что тот… — И ты не пойдешь к нему, чтобы все обсудить, обдумать и прийти к выводу, который удовлетворит вас обоих, чтобы иметь хорошие отношения в конце? — Ну… Я об этом не думал. За то, что тот вот такой вот.