Боевой абибас

      Вы только гляньте, какую прэнцэсску в их подъезд занесло! Курточка «Стоун Айленд», блин. Чешет, шуршит своей ветровкой через весь двор, словно говорит: «Хочешь меня, Рудик? Хочешь?! А хрен тебе! Не твоя, вот ты и бесишься!» Да ладно там курточка — ну, видать ее за километр, это бесспорно, глаза уже по привычке в десять вечера сами ищут, не блестит ли там вдалеке знакомым серым полиэстером вытравленная патлатая макушка Коляна. Рудик пасет его каждый раз, все ищет, к чему бы докопаться, но у того, как назло, все принципы понятны и выводы ясны, блин, ни за шмот, ни за прическу пояснить не попросишь. И пусть Рудик сам в адидасе с ног до головы, чувство прекрасного у него все-таки имеется. Рудик, по матерному мнению, то бишь словам мамки, вообще квинтэссенция прекрасного в сферическом вакууме.       Такой прекрасный, что ни татухи, ни сбитые костяшки мамкино мнение не изменят — сынок единственный, любимый, как-никак. Правда, про их нового соседа Коляна мамка теперь тоже говорит — «хороший мальчик». А она шарит, в своих кругах высокоинтеллектуальных крутилась одно время, как те булыжники вокруг Сатурна, нахваталась манеры носить брошки и шарфики, выращивать комнатные розы и запоминать Бродского на слух. Мамка всегда была какая-то воздушная, мечтательная, настоящая филологическая дева, и неудивительно, что залетела в семнадцать от заезжего актера театра «Шарманка». От него у мамки остался билет на постановку и Рудик, которого она назвала в честь Рудольфа Нуриева, — по нему ещё в молодости мамкиной мамки все фанатели. Рудика папа наградил четким характерным носом, таким, что даже ломать не пришлось, чтобы выглядело достоверно, и серьезными серыми глазами.       Мать у Рудика еще молодая, красивая, но доставучая, и порой ему кажется, что она все еще хочет вырастить из него мужчину мечты, не в пример отцу. С детства пихает Рудика на все доступные развивающие — культурно — кружки, однако классу к шестому остались только танцы и гитара, и если последнее ему нравилось, то первое он до сих пор ненавидит. Узнай его пацаны, что Рудик в бэ-тэ* всю школу провел, где кик — это носочком красиво в воздухе сделать, а не по футбольному мячу ударить, а из натурального там только натуральный, то бишь правый, поворот, — пиздец его репутации, с таким трудом завоеванной.       Рудик тоже был «хороший мальчик» класса до девятого, пока они с мамкой не переехали в этот район, где он сдружился с местной гопотой, познал подъездный дзен, «Яву» и набил первый партак. Наколку потом перекрыли нормальной татухой, вместо «Явы» в кармане теперь болтается «Винстон» — то еще говно — и дзен вышел на уровень, когда в компании гопоты он стал своим.       Но, бля, — чужой среди своих. Хотя к моменту совершеннолетия его уважали все пацаны с района.       А этот Колян, патлатый, полгода всего как заехал в их скворечник, но его тоже все зауважали. Как-то резко — наверное, потому, что он спустя пару дней после заезда дал в нос Рудику.       — Чё-то дерзкий больно, — как обычно загудел прокуренным басом Шмель, увидев, как патлатый пацан в подвернутых до колена штанах, куртке нараспашку и белой майке под ней тащит к подъезду коробку.       Рудик в тот день, в один из последних теплых, осенних, сидел со своими — Шмелем, Никитосом и Кривым — на лавке у подъезда. Шмель получил кличку потому, что вечно бубнит низко и бесяче, как долбящаяся в стекло муха, но большой, как шмель, Никитос погонялом к своим двадцати трем так и не обжился, а с Кривым стоит хоть раз сходить на речку или в баню, чтоб понять, откуда, в прямом смысле слова, растет его прозвище.       — Ага, — ответил Рудик прежде, чем отлипнуть от мобилы.       Лучше б не отлипал. Лучше б он вообще не в этом доме, районе и городе жил. А еще лучше — не на этой планете, а где-нибудь на кольцах Сатурна. Патлатый, перехватив коробку поудобнее, глянул властно прямо Рудику в душу и сказал:       — Дверь откроете? Ключ от домофона еще не сделал.       — А типа «пожалуйста»? — нахмурился Шмель.       — Сильвупле, — сказал патлатый с таким кислым фейсом, будто делал одолжение. — Это «пожалуйста» по-французски.       А потом присел, слегка согнув ноги в коленях, и офигевший от таких реверансов Шмель, играя связкой ключей, открыл дверь. Тот вошел в подъезд, а Рудик пару раз моргнул.       — Прэнцэсска, еб, — сплюнул в куст пожухлой сирени Шмель и передразнил самым своим мерзким голосом: — «Пажалста»!       Прэнцесска въехал этажом выше Рудика, прямо над его с мамкой квартирой. Сам момент заселения Рудик пропустил, потому как весь следующий день они с мужиками монтировали слаботочку в офисах новой компании, и приперся домой он только часам к девяти. Оттерся под душем, натянул треники, сунул ноги в носках в раздолбанные резиновые шлепки и вышел покурить у подъезда. Можно было дымить и на балконе, но тогда грызла череп мамка — мол, сигаретный дым отравляет Рудика, ее саму, как пассивного курильщика, и розы, поэтому Рудик предпочитал пару раз за вечер спускаться вниз, на площадку между этажами, и дымить в форточку. Иногда не ленился переться ниже, к подъезду, где стоял в дверях. На улице было прохладно для того, чтоб торчать без куртки, да и никто не ходил особо в это время. И если б ходил — ничего, рот есть — нехуй лезть, можно и предупредить заранее, он подвинулся бы. Что обычно всегда и происходило.       Поэтому Рудик охренел, когда мимо него, нехило зацепив плечом, промчался патлатый.       — Лерыч, я вышел, буду через пять минут! — сказал кому-то по мобиле, а Рудик, глянув на упавшую под ноги недокуренную сижку, подумал, что через пять минут он сам улетит на Марс на жопной тяге.       Не, ну патлатый, конечно, красавчик, чё скрывать — но еще ни один фейс не оправдывал такой борзоты. Если ты не телочка, само собой, им по количеству выпуклостей положено. У патлатого пока самой выпуклой частью была борзота, не считая подкачанной задницы. Её-то Рудик отлично рассмотрел, когда тот шел по тротуару к арке между многоэтажками.       Следующий день был выходным, и Рудик как бы между прочим пасся с пацанами у подъезда, типа, собрались потрещать о своем, пацанском, а на самом деле ждали патлатого, и когда тот появился с пакетом из местного «кругляка», перед дверью подъезда вырос Рудик.       — Слышь, овощ, ты с какого места растешь? — расправляя плечи, спросил он.       Патлатый остановился перед ним, усмехнулся и сдвинул светлые брови — явно не понял, с чего до него докопались.       — Теперь с твоего. Ты бы «Омегу» пропил, что ли. Курсами.       — В смысле?! — не въехал Рудик.       — Для мозга полезно. Память улучшает.       Патлатый смотрел на Рудика как на ребенка, и это выбесило просто неимоверно. Сделав еще шаг, Рудик едва ли уже не дышал дерзкому соседу в подбородок, стараясь упорно игнорировать его едва различимый одеколон, от которого вдруг стало подкруживаться в животе.       — У вас там чё, типа, не учат, как себя надо вести?       — Ну расскажи мне тогда, — снисходительно фыркнул тот. — Пожалуйста.       Рудик пояснил тему, и тогда патлатый спросил, с какого такого подъезд не общий, а его, Рудика. Рудик, начиная закипать, пояснил по понятиям, как и его самого учили, когда они туеву хучу лет назад с мамкой только переехали, что старожилов надо уважать, и патлатый вроде как вникал.       — Короче, — подытожил Рудик. — Будешь выеживаться, будем разговаривать по-другому. В еблище получишь, короче.       Патлатый, аккуратно положив пакет на скамейку, тряхнул башкой, откидывая назад свои выбеленные патлы, и Рудик, к своему стыду, залип на это движение, вспоминая картинки из детской энциклопедии про лошадей, где гордый мустанг, чтобы не достаться людям, прыгал в пропасть.       — Попробуй, — нехорошо прищурился он, и прежде чем Рудик сообразил что-либо, к ним подскочил Шмель, замахиваясь сбоку на нового соседа, но тот увернулся так элегантно, что Рудик не успел даже моргнуть, а затем патлатый ответочкой вдарил Шмелю прямо в челюсть с таким звуком, что Шмель рисковал стать еще и шепелявым.       Рудик, стоит сказать, сам получил в ебло за компанию, пока разнимал Шмеля и патлатого.       — Э, стопэ, бля! — влез Никитос, размахивая руками, и конфликт был почти исчерпан.       Договорились на том, что патлатый не лезет к ним, а они не лезут к нему и сосуществуют так же мирно, как утренние бабки на лавках и «проститутка» Дашка с пятого этажа — то есть взаимно не переваривают друг друга, но особо и не контактируют.       С того дня Рудик за ним сталкерит и много чего уже знает: патлатого зовут Колян, он вкусно пахнет, потому что после него в лифте оседает шлейф чего-то такого свежего и волнующего, будто не в зассанную кабину зашел, а в портал на Кипр; он живет один, но часто приводит друзей, и тогда сверху слышно музыку и ржач; он рано уходит и поздно приходит, а еще у него охуенные ноги и мордашка как у тех моделек с телика, но не слащавая, а по-настоящему четкая, симпотная.       Рудик стал больше курить, потому что чаще теперь выходит к самой двери подъезда и стоит, дымя в провонявшие кошками и распускающиеся сиренью сумерки. Коляна он узнает по походке вдалеке, еще в начале двора в свете фонаря у арки, или по шагам, когда тот идет от лифта, а потом Рудик еще стоит некоторое время, ожидая, что его попросят подвинуться, но Колян никогда ничего не говорит, и он отходит сам.       — Заебал шарахаться, — произносит Рудик ему в спину, провожает взглядом фигуру до арки и бросает окурок в урну у входа.       Только на работе у Рудика получается не думать о соседе. А ведь уже полгода как, с октября-то, пасет его, но с тех пор они от силы парой фраз перекинулись. Хоть бы закурить спросил в ответ, что ли. Но как-то на внезапно смелый, но вполне резонный вопрос самого Рудика «А сигаретки не будет?», заданный уже во второй раз, Колян усмехается, закатывая свои прэнцэсские глаза, и отвечает, мол, не курю. А затем снова напоминает Рудику про «Омегу», дружески похлопывая по плечу. И Рудик ловит мурашки, проглотив язык, потому что ему теперь позарез надо знать, какое у Коляна рукопожатие — такое же крепкое, как эта ладонь на его плече? Какого-то хрена он все время выходит и ждет чего-то, зная, что тащемта Колян ему ничего не должен и вряд ли даже по имени может назвать. Даже на Новый год, когда Рудик с пацанами пускал петарды и фейерверки во дворе, Колян, вывалившийся со своей компахой на балкон, и рукой ему не помахал. Вообще делал вид, что пацанов не существует, только на фейерверки пялился — собственно, как и договаривались, но от этого Рудику было так печально, что ни музло из мамкиных обожаемых «Шербурских зонтиков», ни «Дневник памяти», смотренный по десятому разу, столько волнений в душе теперь не вызывают. Помогает Рудику только одно — долбить в стенах ровные линии штроборезом, затем прокладывать силовые кабеля, монтировать выходы, гнезда, ставить короба со слаботоками и не загоняться по всякой фигне.       Впрочем, в один из апрельских вечеров «всякая фигня» сама находит Рудика, уставшего и откисающего на диване, ногами на спинке, мыслями в потолок, когда в пол-одиннадцатого ночи раздается звонок в дверь.       — Рудь, радость моя, открой, пожалуйста, — слышится голос мамки из ванной.       — Меня нет, мам, — нудит он в ответ.       — Заинька, ну пожалуйста! А то я в огуречной маске! А вдруг это Игорь Владимирович со второго этажа? Он днем за солью заходил.       Рудик закатывает глаза. Игорь Владимирович мужик нормальный, к мамке планомерно подкатывает уже второй год. Как Рудик на смене — он тут как тут. Перетереть бы с ним за соль, что ли. Да напрягаться неохота. Игорь не осел ведь. Вот как придет к Рудику с коньяком свататься за мамку — так и побазарят. А пока пацаны за мамкой приглядывают, если у Рудика смены затягиваются по двенадцать часов. Вздыхая, Рудик потягивается, надеясь, что за это время Игорь Владимирович там за дверью успеет состариться и схорониться от ожидания, но нет. Дверь снова чирикает противным соловьем — надо нахрен уже эту чирикалку сменить, да мамке больно нравится.       — Рудь, ну ты идешь?       — Да ебаный насрал! — ноет Рудик, соскребаясь с дивана. Заодно берет со стола пачку сижек — пора бы мозги проветрить.       — Сын, правило! Дома не выражаться! Не насрал, а испражнился!       — Да ебаный испражнился! — еще громче восклицает Рудик.       Мамка молчит, но звук звенящей стеклянной баночки ее крема о полочку над раковиной говорит куда красноречивее: сейчас она точно выбесится. Поэтому Рудик только обреченно вздыхает. А затем третий, коронный звонок заставляет его подлететь к входной двери, потому что с четвертым он этой птичке точно голову открутит.       — Ты?!       Рудик так и застревает в дверях, с пальцами возле уха, за которое он закладывал сигарету, чтобы не тащить всю пачку и не терпеть Игоря Владимировича, если тому вздумается подымить за компанию и потереть за жизнь. Не готов сегодня Рудик мамкино будущее на ночь глядя решать. Но видеть другого соседа, патлатого, так близко, что можно рассмотреть пушистые ресницы, томно хлопающие аплодисментами замершему от неожиданности пацанскому сердечку, и веснушки на блядской снисходительной физиономии, Рудику дико, и он плывет немой скумбрией, слишком ярко представляя, как под этим взглядом позорно пропускает удар и падает в нокаут.       — Привет, а тетя Эля дома?       — Ты хотел сказать, Элеонора Эдуардовна?       Колян вздыхает нервно, опирается рукой о дверной короб, нависая над Рудиком хищной птицей, и говорит вдруг те самые заветные слова, которые тот и не мечтал услышать:       — А вообще это ты мне нужен, Рудик. Очень нужен.       — Я? Нахуя? — офигевает Рудик, залипая на губах патлатого, всего секунду назад наконец назвавших его по имени, а потом едва не заваливается к нему в объятия, отловив подзатыльник от мамки.       — В доме не выражаться! Коленька, добрый вечер! — Перемена в мамкином тоне от скрежета металла до смазывания маслом поразительна. — А почему вы так поздно, что-то случилось?!       Отпихивая от себя Рудика указательным пальцем в грудину, Колян снова вздыхает.       — Тетя Эля, у меня беда. Конец света!       — Да что вы говорите! Таки прямо конец? — Мамка в ужасе прикладывает руку к груди, и один из огурцов, отлепляясь от ее щеки, шлепается на пол.       — Вышибло электричество… Розетка вся черная, боюсь предохранитель включать. Можно мне у вас Рудика ненадолго попросить, пожалуйста?       — Конечно, Коленька, о чем речь!       — Я вам должен буду, по-соседски, все, что угодно, только скажите. Хотите — деньгами отдам.       — Ну что вы, какие деньги, мы же не чужие люди.       Рудик в афиге вертит головой, не зная, куда ему смотреть — то ли на мамку, воркующую соловьем как дверной звонок, то ли на Коляна, выспрашивающего какой-то особый инструмент, в народе «Рудик».       — Сын, сходи, пожалуйста, посмотри, где там у Коли перегорело?       Перегорело у Коли, а гарью запахло почему-то от Рудика. Он оборачивается снова на мамку, ловит ее осуждающе-приговаривающий к смертной казни взгляд и молча идет за ящиком с инструментом.       — Розетка, говоришь, сгорела? — косится на патлатого.       — Я же только что это сказал.       — Ну повтори, че сложного-то? Есть запасная?       — Откуда? — разводит руками тот.       — У Рудика есть, — машет ладошкой мамка.       — Ага. У Рудика все есть, кроме терпения, блядь…       И вот Рудик мнется, разуваясь в гостях, как мамка воспитала, на пороге соседской семьдесят четвертой. Привычно-непривычные запахи и атмосфера, будто наконец попал в закулисье страны чудес. В темноте. С патлатым. Тот врубает фонарик на смартфоне, а Рудик — свой проверенный временем налобный фонарь и продвигается в гостиную.       — Ну, показывай, че-каво.       — Сюда, — сосед тащится на кухню и направляет фонарик на стену с оплавившейся розеткой и гребаным ошметком пластика внутри.       — Вот из-за таких любителей тройничков, как ты, пригорит не только у меня, но, блядь, у всего дома! Козу* хочешь, что ли?! Спалить нас решил?       — Не совсем понимаю, о чем ты, — отстраненно бросает Колян. — Чинить будем или как? У меня завтра мероприятие, некогда мастеров вызывать. В долгу не останусь.       — Еще бы ты в долгу остался. Свети давай, вот тут, сбоку.       Ворча себе под нос, Рудик снимает поврежденные элементы, проверяет напряжение, затем зачищает провода — благо запас там еще есть — и ставит новую розетку. Ну и сосед, бляха-муха. Сила тока, блядь, детям не игрушки. Хорошо, что хату не спалил.       — Контакты поизносились давно, дом старый. Тебе бы всю проводку заменить тут. А пока купи себе сетевой фильтр. Качественный! — покряхтывая, Рудик поднимается с кортов и идет к щитку, чтобы вернуть питание. — Строит из себя умного — «сильвупле», блин, а сам додумался в старую проводку свою китайщину воткнуть! А в нее — еще и чайник с микроволновкой! Там еще, как пить дать, шлейф проложен вон от той, за холодильником. По штробе вижу дилетанта.       Свет включается, и перед Рудиком предстает физиономия соседа с красными щеками и живописным выражением на фейсе. Уязвленная гордость принцессы, будто ему замечание сделали, что локоны сегодня не такие пышные, как вчера. Рудик-то рассчитывал на натурально ебаный стыд! А не это, смущенное. Смотрит на соседа, и у самого, поди, на лице вся палитра написана — до того щеки горят. Или от усталости — хрен его разбери…       — Спасибо! — вдруг совсем искренне улыбается Колян и протягивает Рудику ладонь. — Я про тебя сначала думал, что ты как они.       — В смысле?! — Рудик замирает в этом рукопожатии, сглатывая застрявший в горле ком.       А Колян смотрит ему прямо в душу, опять хлопая своими опахалами, и продолжает:       — А ты не такой. Наш ты, Рудик, я сразу это понял!       — Как это ты понял?!       У Рудика очко предательски сжимается в точку меньше атома, как если бы кольца гребаного Сатурна вдруг стали ему слишком тесными. Неужто его рассекретили? Он же со школы еще перекрывается. И что же теперь будет? Как ему потом мамке в глаза смотреть-то?       — Тебя осанка выдает. Какой разряд?       Сжимая крепче ладонь патлатого, Рудик, пытаясь унять наваждение, отвечает:       — Категория юниоры-один, второй взрослый.       И время вокруг них перестает существовать, потому что на самом деле настоящий разряд только что попал в пацанское сердечко.