Боевой абибас

      В день свадьбы Рудик просыпается в четыре утра оттого, что бабушка, подселенная к нему в комнату, начинает шуршать пакетом риса, привезенным из своей селухи — тут-то, в городе, ясное дело такого-то нет, надо было свой прихватить. Бабушкина подруга, в миру просто Таня, которую она приволокла вместе с рисом, — его планировалось бросать в Игоря и мамку на выходе из загса — тоже начинает шуршать, шарахаясь по комнате в поисках косметички. Рудик, лежащий на надувном матрасе у батареи, согнанный сюда, потому что бабулю нужно было разместить с комфортом, вздыхает — первый раз за день. Жутко хочется почесать задницу, но при старой гвардии этого делать, по причинам этикета, нельзя, потому он встает, здоровается, подтягивает треники и ползет в ванную, пока ее не заняли.       Вообще весь пиздец начался еще накануне вечером, когда Рудик забрал с вокзала бабулю с ее мужем и Таню, а потом еще поехал за родней, которая прибывала на поезде издалека. Бабулиного мужа и прочих мужиков отправили спать в квартиру Игоря, в маминой комнате остались ночевать двоюродные тетки Рудика в количестве трех штук, а самого Рудика потеснили на матрас. Он мог бы свалить к Коле, но бабушка сказала, что это плохая примета — не ночевать дома перед свадьбой.       — Так я же не невеста, — попробовал было возмутиться Рудик, но его заткнули всем бабьим царством, и он осел — спорить было не то что бесполезно, а опасно для психического здоровья. Пока не заснул, переписывался с Колей, отсылая ему приколы, и вот сейчас стоит у умывальника с грустным ебалом, потому что не сможет теперь развидеть красные рейтузы бабулиной Тани, висящие на крючке для полотенец. Видимо, забыла, когда ходила вчера «сполоснуться».       Мамка подорвалась, по ходу, еще раньше: за окном темень, а она уже с маской из огурцов на лице, носится по дому и что-то перекладывает с места на место. Тетки в количестве трех штук тоже сидят на кухне, пожирают гренки, которые планировал сожрать Рудик, и обсуждают жениха:       — Знаешь, Любочка, он похож на моего первого мужа, Костика. Хороший был человек, только козел. А вот мой второй, Толик…       Рудик, нарочно громко шаркая тапками, проходит и садится за стол, наливая себе кипятка из чайника и бросая туда пакетик «Принцессы Нури» — кофе они с Колей накануне вечером обпились, не хочется. Тетки рассматривают его, улыбаются сами себе, и Рудику, который прервал обсуждение Толика, становится неловко. Теть Лариса, двигая к нему тарелку с гренками, нажаренными мамкой, лыбится как яйцеголовый из Алисы в Стране Чудес:       — Кушай, Рудичка, не стесняйся.       Рудик давится «да уж спасибо, блядь», запивает чаем, быстро жует и идет одеваться, чтобы потом пойти к Игорю и помочь ему прицепить банты на машину, которые побоялись цеплять вчера — ночью бы сперли. Когда они заканчивают, Рудик протягивает ему сигарету и похлопывает по плечу:       — Все, Игорь, скоро батей будешь.       — Элечка тебе уже рассказала? Она ж после свадьбы хотела, — тянет тот, и Рудик давится уже сигаретой.       — Че?       — Ну, что десятая неделя, мы вчера ходили на консультацию, все хорошо, ты не переживай, я за ней слежу, витамины купили…       Вообще-то, Рудик имел в виду, что это он будет называть его «батей», а не то, что тот подумал, и теперь стоит как долбоеб, опираясь локтем на зеркало с огромным бантом из фольги, тупо улыбается дядь Игорю и думает — значит, не на гренки тот к ним шлындал в последнее время. Вот как знал! С мамкой он тоже поговорит, но позже, конечно, главное теперь следить, чтоб ее не сильно заебывали, а то как приклеится бабка со своим рисом.       Суета набирает обороты: Рудик отвозит мамку в салон на причесон, потом на макияж, потом везет домой, где ее начинают одевать, начинает одеваться сам, путаясь в пуговицах, и когда ему кажется, что все идет по пизде и он не сможет пережить этот день, является Колян, весь в белом — пиджак сидит как вторая кожа, волосы уложены. Модник, ебать.       — Какая прелесть! — восторгаются тетки, зажимая его в прихожке материнским инстинктом и грудями пятых размеров. — Это чей такой мальчик красивый?       — Мой, — говорит Рудик себе под нос, а громче уже: — Друг это мой, помочь пришел!       Коля вырывается из лап теток и взбодрившейся бабули, буксируется в комнату, где Рудик, вручив ему галстук, бубнит:       — Завяжи, пжалста.       — А сам-то? — хмыкает Коля, сразу обласкивая его глазами — он умеет улыбаться ими, как умеют только дети.       — У меня че-то пальцы сегодня деревянные.       — Потому что ты Буратино. Татуированное бревно.       Рудик, вспоминая доску для резки мяса, что стоит у них на кухне, расписанную под хохлому, тоже хмыкает:       — Зачетный подъеб, красавчик, Колясик. Только сам знаешь, что не бревно. А ты, типа, как Гендальф Белый?       — Такой же лучезарный?       — Нет, тоже приходишь и пиздишь.       Коля затягивает узел галстука потуже, Рудик кряхтит, как тот Бомжик, и просит поумерить пыл. Вместе они выходят из квартиры, вздыхая с облегчением, потому что от запаха смешавшихся духов першит в горле, идут к Игорю, и тут-то и начинается то самое, традиционное: с женихом нужно выкупать невесту, и они берут осадой подъезд с родственниками, которые мамку отдавать не собираются. Подоспевший к этому времени Жан с фотокамерой снимает все эти шутки-прибаутки, наряженную драконом тетку Ларису и как жених, пробившийся в квартиру, находит невесту, но это оказывается завернутая в белую занавеску бабушка. Потом, конечно, настоящую невесту тоже находят и едут в загс — брачующиеся на Игоревом авто, а Рудик, Коля и Жан погружаются в семерку. Бабуля не влезает ни в одну машину из-за обилия чьих-то вдруг нарисовавшихся детей, и ее подсаживают на заднее сиденье к Жану.       — Какой кудрявенький! — умиляется она, трогая тщательно уложенные волосы Жана, и Коля на переднем сиденье прыскает, увидев, как тот зеленеет от ужаса, что прическа летит к херам. — Ты что же, тоже один? Друг Рудички? Надо тебе невесту найти, красе-е-евую, чтоб тебя, такого модного, ишь ты, гладила-стирала, тяжко ж одному!       — Есть у него невеста, — решает прекратить бабулины влажные фантазии Рудик. — Все, бабуль, оставь его, ему там надо фотик протирать, дай человеку работать. Лучше проверь, мешок там твой на месте?       Бабуля трогает рис в пакете и успокаивается, а после того, как все фоткаются у загса после церемонии, на которой Рудик стоял с мегасуровым лицом потому, что боялся позорно всхлипнуть от переполняющей его радости за такую красивую и счастливую мамку, этот рис раздается всем по горсти, и им обсыпаются на выходе молодожены. Потом все фоткаются, ездят по разным городским красивостям и снова фоткаются, пьют шампанское — и фоткаются, а уже у ресторана, где предприимчивая Таня приносит вышитый рушник с караваем и отдает его бабуле, фоткаются еще и с караваем. Игорь откусывает половину каравая — ну как половину: при попытке откусить он выдергивает зубами из рук бабули весь каравай и все восторженно хлопают.       — Нормально, — говорит Рудик одобрительно, и, незаметно помацав Колины булки в толпе гостей, движется со всеми внутрь ресторана.       В ресторане на Рудика нападает жор, буквально. Полдня мотания с бабулей и трения в подъезде без возможности прижопиться куда-либо, кроме кортов, провоцируют запихнуть в себя сразу полтарелки оливье и цезаря, пока в помещении громко вещают что-то в микрофон. Сидящий рядом Коля даже подфыркивает, когда парень-тамада, подкравшийся втихую со спины, плюхает Рудику на голову какое-то шапо, и по залу разносятся строчки: «Я одинокий бродяга любви Казанова, вечный любовник и вечный злодей-сердцеед». И всем, блин, смешно, у бабушки аж чуть челюсть не вылетает, а у Колясика — огурец изо рта. И пока Рудик дожевывает, чтобы возмутиться, ведущий уже шагает к Коле и кладет шляпу на него:       — А теперь узнаем, о чем думает сосед свидетеля!       — Он думает, как бы тебя тут не прибили сегодня, — бубнит Рудик, наливая себе сока, чтобы запить рюмку водки — чокаться сегодня ему предстоит еще долго.        «О боже, какой мужчина!» — орут колонки, и зал вместе с ними, а Коля сидит как сидел, смущенно улыбаясь, и вдруг подмигивает Рудику, зал в истерике, а у Рудика в заду сжимается все, и копчик начинает чесаться еще сильнее прежнего.       — Ой, перепутала шляпа! Кажется, это были мысли девушки напротив! — смеется ведущий. — Как вас зовут?       — Оля, — улыбается та своей пока еще не съеденной ярко-розовой помадой.       — А вас, Николай?       — Коля.       — Ну вот, у нас совпадение! Давайте тогда узнаем еще Олиных мыслей! — радостный ведущий перемещает шляпу ровнехонько над ее укладкой, попутно замечая, что они с Коляном даже оба блондины.       — Нету там больше мыслей, — пыхтит Рудик, получая от Коляна под столом тапкой по своей тапке.       Включается музыка, сообщающая, что девушка напилася пьяна и не дойдет до дома, на что ведущий предлагает Коле больше ее не спаивать — вечер только начался, а вот до дома бы проводить потом не мешало.       Ну все, понеслась душа в рай, вздыхает Рудик. Колясика же теперь со всех боков облепят — вон уже с конца стола хищно моргают своими ресницами какие-то мамкины молодые подружки с театра. С другой стороны, конечно, радует, что их посадили за «молодежный» стол, вместе с коллегами Игоря, Колей, Жаном и еще парочкой каких-то неизвестных доселе челиков. А всякую родню, чей общий возраст по числу ноликов, наверное, превысит общий бюджет гулянки, предусмотрительно отправили куковать за соседний — там, судя по звону стекла, и водочки побольше поставили, и огурцы от души накрошили.       — Ты чего злой такой? За тетю Элю не рад, что ли? — спрашивает Коля, когда внимание ведущего перемещается к соседнему, «взрослому» столу.       — Да все я рад.       — А чего тогда?       — Да ничего.       Ну в самом деле, наприглашали хрен знает кого, в загсе и на выкупе с фотосессией по местам боевой славы все свои были, родные почти, а тут, кроме Колиных родителей, вдруг образовалось еще человек тридцать личностей, которых Рудик дай боже видел раз в жизни, а некоторых, как вот этих мадамов и парней, сидящих в идеально отпаренных нарядах, — вообще ни разу.       — Лучше бы Надюху с Калмыком позвали, а не вот это вот все, — бубнит Рудик, запихивая в себя кусок буженины.       — Так не твоя же свадьба, — смеется Коля. — Зато есть теперь куда уток своих выгулять.       — А вообще, если так подумать, — встревает Жан, сидящий слева, поближе к президиуму, одной рукой в фотоаппарате, — тут же почти гейская свадьба!       — Да прям, — фыркает Коля.       — Вот сам смотри. — Жан, склонившись к Коле через Рудика, начинает загибать пальцы, считая: — Я, ты, Рудик…       — Э! — возмущается Рудик, отодвигая свою тарелку подальше от кудрей, рискующих стать посыпкой в его салате.       — …вон те двое, бритый с кудрявым…       — Кудрявый — это Женька Крылов, мой знакомый со студии танцев, он тете Эле номер ставил. Ну он вполне может. А бритый? Точно? Что-то не похоже.       — Ой, Коль, у меня после Рудика теперь знаешь, как гей-радар работает! Как швейцарские часы!       — Ну да, конечно! — смеется Коля. — Ты бы еще теперь себе антимудацкий радар установил.       — Да иди ты, он у меня тоже есть. Вон, — кивает Жан на мужика в понтовом темно-синем костюме, из Игоревой свиты, — это кто такой?       Мужик, конечно, не их полета. Как будто директор ресторана спустился с восемьдесят девятого этажа Москва-сити, чтобы лично отобедать с пацанами. Он даже вилку левой рукой держит, а нож — правой, но так, будто на завтрак каждый день ест наивных мопсиков вроде Жана.       — А это Ратмир… Карим… ща, — силится вспомнить Рудик, подняв вверх указательный палец. — Игорь же мне говорил… Руслан, во! Исполнительный ихний.       — Евонный, — хмыкает Коля.       — М-м, понятно, чего его в цветник посадили, — тянет Жан. — Большая шишка.       — Вот про шишку Игорь ничего не говорил. Сам, может, спросишь?       Жан цокает обиженно, обозвав Рудика дураком и уточняя, что какой костюм на него ни надень, образований они ему не добавят. Рудик хочет возразить, что зато с шишками полный порядок и с мозгами, но это уже явно лишнее, тем более ведущий как раз закончил со своей шляпой и уже запустил микрофон в первую партию поздравляющих. Сам же Рудик, встав с рюмкой в одной руке и говорилкой в другой, произносит свой «горький» тост после бабушки. И это хорошо, что не успел еще надраться от счастья, глядя на такую сияющую мамку, и на глаза навернулась всего-то парочка слезинок, а не водопадов, как внутри у него, по ощущениям.       — Мам, ну ты классная у меня. Говорить я красиво не умею, поэтому счастья вам там, здоровья, любви, телепузиков. Вырастила, все мне дала, а это, — тыкает микрофоном в татуху на шее, — это я уже сам испортился.       Зал смеется, конечно, — чего бы не смеяться. Рудик привык уже, что за спиной шушукаются, и причем не деревенские, а городские, типа тети Ларисы или Колиной Любовь-Алексевны, которая «рисунки» «наколками» только спустя месяц называть перестала. Так что это он спецом сейчас сказал — чтоб поржали, а то у мамки вон и самой глаза покраснели явно не от острых баклажанов с чесноком, ей же острое теперь как бы и нельзя, наверное.       — Короче, как сказал какой-то великий думатель, дайте нам лучших матерей, и мы будем лучшими людьми. За тебя, мам! — подытоживает Рудик, поднимая рюмку.       — Горь-ко! Горь-ко! — кричат гости, Рудик плюхается на место, уставший и какой-то дерганый, и Коля незаметно касается его колена пальцами.       — Все хорошо?       — Охуенно, — улыбается он в ответ. — Бесит только, что все время какого-то Борьку зовут.       — Главное, чтоб не Федьку.       Наконец кончаются затяжные поздравления, гости успевают немного пожрать и нажраться, и начинаются конкурсы. Рудик бывал однажды на свадьбе у одноклассника — даже там таких не было, как у мамки. Ну где выкуп в подъезде, увешанном плакатами с голубями, там и самое безудержное веселье. И везде, как назло, выдергивают участвовать народ с их стола. Правильно, надо же чем-то родителей развлекать, вот вам, пажалста, бесплатный цирк-шапито с медведями и гусями, чем дебильнее, тем круче. И где Коля такого замечательного тамаду нашел и мамке посоветовал — Рудик потом спросит с него отдельно. Вечером. Наблюдая, как мужики щупают женские коленки с завязанными глазами, пытаясь угадать, чья самая волосатая, потом лопают шарики, сталкиваясь бедрами, танцуют всякое под дурацкое музло, Рудик то и дело соскальзывает взглядом на веселую мамку, удивляясь, почему здесь такая вакханалия, когда дома у нее с подружками обычно вино с плесневелым сыром и обсуждения каденций Рахманинова. Вот мамка танцует с Игорем: красиво шагая под нежную латину, кружится, как будто и не мамка совсем, а какая-то принцесса-лебедь, вот зал аплодирует, бабуля утирает пестрым платочком нос, целует Игоря почти в «горько», а на танцпол высыпает толпа гостей растрясти набуханное. Кудрявый двойник Жана, до этого с такими же блестящими, как, наверное, были у самого Рудика, глазами смотревший танец молодых, теперь отплясывает вместе со своим бритым корешем — не вместе, конечно, это было бы странно, а с девчонками. Коля тоже вышел подвигаться, его белый пиджак заметно за километр. А Рудик все сидит, терпит, засовывая поглубже свое желание покурить и почесать копчик, и в какой-то момент на включившийся медляк встает и тянет мамку в танец. Тело отчаянно пытается вспомнить какие-нибудь шаги, но главное — как же круто обнимать легкую, как перышко, воздушную мамку.       — Ты у меня уже такой взрослый, — говорит она ему сквозь музыку. — Тебе не весело, Рудичка? Сыграл бы во что-нибудь со всеми.       — Да не, мам, я просто… это самое. Рад я, вот че.       — Я тоже.       Она целует Рудика в щеку под очередные аплодисменты, и ведущий, подхватив общее настроение, расписывает, как чудесен танец матери с сыном, а затем объявляет:       — Давайте аплодисментами проводим невесту отдохнуть! А вас, Штирлиц, я попрошу остаться!       Рудик чувствует знакомое замирание под желудком, где-то в печенках, которые только что растряс, почти такое же, как когда в школе его вызывала к доске математичка. А он не готов. Еще более «не готов» он ощущает и сейчас, когда под общий хохот в зал вносят детские пластиковые горшки, аж пять штук, помещающиеся на стулья, расставленные кружком в центре зала, и курить хочется еще больше.       — Добровольцев прошу в наш традиционный конкурс «Займи стул», но в нашем случае обычных стульев не нашлось, как мы ни искали! — ведущий, вытягивая из-за столов не успевших заныкаться за бутылками «добровольцев», вручает каждому еще какие-то цветастые тряпки, и Рудику тоже достается две таких, которые оказываются рейтузами, почти как у бабулиной Тани — она тоже участвует в конкурсе, кстати — и детским чепчиком с оборками. Рудик обреченно находит глазами Колю, но тот вместо сочувствия лишь хлопает вместе со всеми, пока участники готовятся.       — Ебанный в рот, — негромко говорит Рудик, натягивая рейтузы поверх брюк и завязывая чепчик под подбородком.       — И не говори, — пыхтит возле него бритый челик, пытаясь влезть в свои. Чепчик на нем сидит просто идеально, как будто там и был. — Я Дэн, кстати.       — Рудик.       Едва руки успевают пожать, как их под общий ржач приглашают занять исходную позицию возле мамкиного с Игорем президиума.       — Ваша задача — как только музыка прекратится, снять трусы и сесть на свободный горшок. Кому не досталось горшка — ну что ж, жизнь справедлива к тем, кто всегда опаздывает! — орет микрофон рядом, и Рудик смотрит на ведущего слишком угрожающе даже для себя.       Потому, что следующие несколько минут бегает с двумя девчонками, усатым другом Игоря, бабой Таней и Дэном вокруг горшков, но не доходит до финала: своим карданом на втором заходе его все же вытесняет Таня. Запыхавшийся и взмокший Рудик возвращается к столу, залпом выливает в себя стакан сока, а потом настоятельно рекомендует Жану под Колины смехуечки пока не спешить показывать ему только что сделанные фотки.       На следующий конкурс из чувства мести Рудик выпихивает Колю, но тут же жалеет, потому что шоу не столь позорное, сколько пошлое. В голове так и бьется Михалковское «пошлость, звенящая пошлость», когда Коля, зажав между ног банан в районе ширинки, сидит с видом льва, пока какая-то девчонка в сияющем, как новогодняя елка, платье пытается обнажить этот банан без помощи рук.       — Рудик, дым, чувствуешь? — говорит на ухо Жан, и он выдает свое вечное «Че?», на что получает логичный ответ: — Дым, говорю. Стул под тобой уже полыхает.       Рудик запоминает девчонку — в блестючках, туфли с бантиками, прямые волосы до плеч, вносит ее мысленно в черный список данного мероприятия, чтобы потом не подпускать к Колясику ближе, чем на расстояние вытянутого банана. Женщинам, которые их умеют чистить без рук, точно доверять нельзя.       — Какие конкурсы дурацкие! — улыбается во весь свой умелый рот Коля, снова садясь на стул рядом с Рудиком. — Прямо по классике все.       — Ага, — говорит Рудик. — Щас начнется эта хуета с ползунками, успеем покурить. Пойдешь со мной?       Коля кивает, а Жан, от которого также ждут ответа, головой мотает отрицательно — он же фото-граф. Ему не положено. Правда, по пути к выходу Колю тормозит кудрявый, Женя который, и курительная процессия стопорится на мгновение, пока Рудика не хлопает по плечу тот самый, бритый. Это он их так в мозгу называл, пока бритый не представился Дэном во время конкурса.       — Знатное знакомство у нас случилось, бляха-муха, — смеется Дэн. — На горшках, это ж надо! Я-то думал, тут все чопорные придут. Костюм надел. Кто ж знал, что мне на него сверху репетузы натянут.       — Куришь? — уточняет Рудик, показывая початую пачку.       — А то!       — Пошли тогда, курнем. Этого теперь три часа ждать, пока раздуплится, — кивает Рудик на Коляна, увлеченного беседой со своим знакомым.       Выходят они в одних рубашках, и осенний воздух заставляет поежиться, пробираясь под взмокшую ткань, но Рудику, в общем-то, не суть важно: первая огненная затяжка делается такая глубокая, что он едва не выкашливает все легкие, давясь.       — Ты так много в рот не бери, брат, — оживляется Дэн, похлопывая Рудика по спине. — Подавишься.       — Э, слышь! За своим ртом бы лучше следил.       — Так я и слежу. Маленько надо, по чуть-чуть. Дыхалку б пожалел, мы ж набегались как кони. Ты, значит, сын невесты. Я думал, брат.       — Ага. А ты чей брат, брат? Этого, Женьки, что ли?       — Не-а, не братья мы, — Дэн качает головой, щурясь на уличный фонарь.       И молчит дальше, прикладывая сижку к губам. Рудик использует эту заминку, чтобы его получше рассмотреть: четкий челик, даже чувствуется, будто свой. Не то что их дворовая пацанва, а посолиднее как-то. Такой, наверное, если говорит, то либо по делу, либо по пьяни.       — Пьешь? — спрашивает Рудик.       — За рулем я. Мне еще танцора обратно везти. Если че, могу и тебя подкинуть.       Дэн достает из кармана ключи и кивает на «приору» на парковке.       — Твоя, что ли? Нормально, — одобряет Рудик. — Тонировка съемная? Где делал?       Дэн оживляется за разговором про тачки, отвечая, что все сам — тонировку, автозвук и косметику разную по мелочи. Даже скидывает Рудику свои контакты, радуясь в ответ, что Рудик в электрике шарит.       — У меня друган опять корыто свое пригнал, мол, почини, а там, Рудик, не чинить, там, нахуй, в металлолом уже пора. Я ж вообще таким не занимаюсь. А он на нем ездит, ты прикинь.       Рудик думает о своей боевой ласточке девяносто девятого года выпуска, у которой даже днище пока еще не начало подгнивать, но кое-что тоже починить не мешало бы.       — Короче, Дэн… — вздыхает Рудик и позволяет себе закинуть на него свою граблю. — Пошли бухнем, а? Ты тут, по ходу, единственный адекват.       — В репетузах, ага, — смеется Дэн.       — А Женьку твоего на такси домой отправим, хочешь, с тобой, хочешь, без тебя.             — Да мы с ним как бы вместе живем, — внезапно смущенный, бубнит Дэн. — Чо-о-орт, в смысле, в соседних хатах.       Рудику вдруг становится так весело, что он даже хрюкает, хохотнув слишком громко.       — Да? — переспрашивает он. — А мы вот с Колясиком тоже.       На соседних местах на одной кровати, хочется уточнить, но Рудик держится изо всех сил.       — Мы с Женечком еще и танцуем, он научил.       — А мы с Колясиком…       — Вот вы где! Рудик! — раздается со стороны входа в ресторан. — Пневмонию себе решил заработать? Идите скорее, там Жан!       — Жан — это наш мопсяра, — поясняет Рудик, и Дэн понимающе кивает. — Че там у Жана, Коль? Пленка кончилась?       По возвращении в «шапито» оказывается, что из не уставших участников, которым еще предстояло пройти боевое крещение тамадой, остались только самые стойкие: родители Коли, Оля, сидевшая напротив за столом, семейная пара из друзей Игоря, вечный двигатель-мужик с усами и тот, понтовый в синем костюме — Руслан. Ему-то в пару и поставили Жана, чтобы смешнее было. Рудик как раз застает их в разгар очередного конкурса: дамам и Жану с завязанными глазами предстоит найти у своих «мужей» заначки, обшаривая карманы. Конечно, мамка с Игорем тоже участвуют, и у Игоря, в отличие от своего коллеги по цеху, весь пиджак в деньгах. Жану повезло и не повезло одновременно: как бы он ни шарил по своему визави, находит он одно большое нихуя. Тем временем Руслан этот стоит с таким каменным и прохладным фейсом, что об него можно не только яйца — титаники разбивать. А ведь бедолага Жан так старается, все закрома уже облапил, явно решил выяснить все о шишках на ощупь.       — Давай, баклажан, ты сможешь! — кричит Рудик сквозь общий ржач.       Конкурс заканчивается, потому что все остальные заначки были найдены, но мопсяре об этом не сообщают, и он, бедный, пыжится, пыхтит, а вместе с ним пыхтит и каменный Руслан.       — Нашел! — наконец радуется Жан, выудив деньги откуда-то из того места, где обычно у приличных людей надеты рейтузы.       Рудик опрокидывает в себя очередную рюмку, с Колей на брудершафт, и по желудку разливается горяченькое, превращая свадьбу в смазанную череду огней, тортов, музыки, танцев, общения с Дэном и ржач над несчастным Жаном, чье лицо даже в темноте на танцполе бликует красными щеками. Рудик тоже дрыгается под «Кабриолет» вместе со всеми, причем под обе его версии — и Успенской, шатаясь с бабулей в медляке, и «Ленинграда», охреневая, что мамка под этот трек отплясывает не хуже бабулиной Тани. И вот, едва тело снова начинает зудеть уже везде, вновь напоминая о себе, Рудик думает: сейчас. Хватает Колю за рукав и тянет в туалет.       — Идем.       — Рудь, ты чего? Тебе плохо? — обеспокоенно спрашивает Коля, когда Рудик нависает над рукомойниками.       — Да не, я норм. Я это… Короче…       Радуясь общей движухе в зале и отсутствию оной в сортирах, Рудик начинает расстегивать ремень, стараясь не шататься и смотреть четко в Колины голубые глазоньки, красивые и добрые сейчас, но почему-то с чуть нахмуренными бровями сверху.       — Давай потерпи уже до дома, ебарь-террорист!       Коля пытается остановить Рудика от спуска штанов и тормозов, но надо прямо сейчас, сию минуту. И Рудик, набравшись смелости, притягивает Колю к себе и дышит в ухо:       — Дар поэта — ласкать и карябать, роковая на нем печать. Розу белую с черною жабой я хотел на земле повенчать…       И, наконец справившись с молнией на ширинке, приспускает брюки, поворачивается к Коле пятой точкой и демонстрирует свеженабитое пятно под заживляющей пленкой на копчике.       — Блядь, — говорит Коля еле слышно. — Это что такое?       — Я Федю забил, Коль. Для тебя специально.       — Да я вижу… — хмыкает Коля, аккуратно трогая татуху пальцем. — А что это?       — Сердечко, Коль. Будешь теперь кончать прямо на него.       — Ой, я не могу с тобой… Олень, натурально олень, — Коля смеется и одновременно жмет Рудика к себе, приятно и тепло, и так крепко, что уже не шатает. — А чего имя мое не набил? Чтобы потом опять не исправлять, да?       А вот это обидно, конечно, но Рудик не злится. Ему хорошо, счастливо. Он и так знает.       — А мне, Колян, чтобы тебя любить, ничего себе набивать не надо.       — Любить?.. — переспрашивает Коля, вдруг обмякнув и уткнувшись Рудику в висок.       — Ну конечно, епта!       Любить, конечно, а что же еще делать с ним, патлатым куском этим янтаря с фианитами, блядь. Рудик не знает, как ему еще это показать, чтобы и в слюни совсем не скатиться, и чтоб по красоте, все-таки, романтика. Можно б было лепестками роз всю семьдесят четвертую усыпать, но это как-то слишком... по-гейски, что ли. Хотя так тоже вышло неуклюже, ну что уж поделаешь, сказал как сказал. И Коля вроде бы отреагировал нормально. Притих и дышит, и слава богу. Рудик бы еще долго так стоял и никуда бы больше не пошел, до самого утра, и подумаешь, что в сортире, но тут из кабинки слышится шум воды и со скрипом оттуда вываливается Жан с кислым лицом.       — Вы отвратительны.       — И тебя я тоже люблю! — смеется Рудик, утягивая Жана в общие объятия.       Так их и застает понтовый Руслан в неизменном синем пиджаке, ничуть не помявшемся за весь вечер: слепившимися втроем — красным Жаном, ржущим Колей и Рудиком с расстегнутыми брюками.       — Ой, — отмирает Жан. — А я же вам деньги не отдал! Извините. Это же настоящие были! Мне так неудобно, правда.       — Оставь себе, — говорит Руслан, намыливая руки. — Фотографам чаевые на свадьбах редко дают.       — А че им дают? — встревает Рудик раньше, чем успевает подумать, и Коля тоже встревает:       — Не обращай внимание, пожалуйста. Он уже в минус Рудик. ***       Утро встречает Рудика почти хлебом с солью и рушником: на тумбочке возле кровати стакан воды и таблетосы, а из кухни доносится знакомый аппетитный аромат. Рудик пытается двинуть рукой, затекшей в неудобной позе, и тело, проснувшись следом, начинает покалывать. Собрав слюни с голубых цветочков на подушке, Рудик перекатывается с бока на живот, вытягивается и делает глубокий вдох: постель пахнет Колей. Так он и лежит, пока его не придавливают сверху, наваливаясь всем весом и мягко потираясь членом вдоль задницы.       — Проснулся?       Коля присасывается к его шее и даже не нудит о том, чем эта шея пахнет. Память подсказывает Рудику, что остаток свадьбы он задрых на стульях в углу, приложив голову на чью-то куртку, надушенную сладкой ванилью, и если бы не сцена в туалете, Коля бы ему вставил как следует. Но Коля только бережно с помощью Дэна, кажется, сопроводил тело Рудика до дома и уложил, впихнув в него угля на всякий случай — на зубах до сих пор фантомные скрипы остались.       — Хорошо погуляли, да? — хмыкает Коля.       — Ага, пиздец просто, я ног не чувствую.       — Зато я все чувствую... Рудь. Ты же знаешь, что я тебя тоже люблю? Очень сильно люблю.       Рудика клинит. Теперь он не чувствует не только ног, но и легких, дышать будто нечем. Хочет перевернуться, но почему-то щемит так, что он лишь глубже зарывается лицом в подушки, бубня оттуда:       — М-м-м… Как жотэм? Жомапель?       — Как жопоболь, — говорит Коля, елозя сверху прямо по многострадальному копчику и эту самую боль провоцируя.       — Ничё, потерпишь. Я же терплю. Это только вначале трудно, а потом привыкаешь и еще больше хочется.       — Ты сейчас про татухи или что?       Наконец Рудик переворачивается, подминая под себя Колю, и целует его, одними губами только, надеясь не слишком пугать утренним перегаром.       — Я сейчас про сырники. Подгорят ведь, Колян!