Скверна

Я не так уж много лгал ему. Я ничего не обещаю: друзья расстанутся, всё закончится, ибо всё началось, любовь и дружба смертны, как и человек. И вот он, стоит в этом сыром, неприглядном месте, таком же неприглядном, как я, и смотрит своими щенячьими глазами. Я уже познал эти глаза, познал их. Глаза, которые фиксируют меня в сформулированной фразе, пригвождённым к стене застрявшими во рту словами и извивающимся от предвкушения и любопытства. Почтительный, рад быть полезным. Прикосновение к нему было похоже на новое знание реальности. Его щёки странно розовеют, когда я говорю, что меня расслабляют разговоры с ним. Его голос подрагивающий и робкий, а глаза следят за моим лицом, точно застывая каждый раз, когда я смотрю в них. Его руки чуть дрожат, когда я трогаю его. Если я скажу, что мне неведомо, почему — никто ж не поверит? Но мне неведомо. Мне нет смысла лгать. Наверху, на улице, витает жёлтый туман, трущийся спиной о стены домов, жёлтый дым, что трётся мордой об оконные стекла, лижет языком вечерние уголки, задерживается на лужах, что стоят в канавах. Я откладываю книгу и смотрю на его предплечья, где светлые волоски встали дыбом. Мы оба люди, но холодно только ему? Он, наверное, замечает, как я пристально смотрю, и сконфуженно взгляд отводит. Прости-прости, просто интересно. Такой чувствительной казалась его натура, так дерзка и сладка его мысль. Я подбираюсь к нему незаметно, как всегда, он аж вздрагивает, и это веселит меня. Я с задорной ухмылкой киваю ему на тёмный проход и иду туда, не дожидаясь ответа — конечно же, он за мной. Давай, пойдём, ты и я. Не бойся. Пока не бойся.  Когда вечер расстилается на фоне неба, как покойник, распластанный на столе в секционной, мы гуляем по полупустым улицам, и нас обступает бормотание о беспокойных ночах в дешёвых отелях на одну ночь, опилки ресторанов с устричными раковинами, улицы, которые следуют, как утомительный спор коварного умысла, чтобы привести к ошеломляющему вопросу.  "А вам правда нравится со мной?"  То-то и есть, что ошеломляющий, поскольку для меня загадка, почему ему требуется подтверждение того, что я уже сказал раньше. Глупое создание. Вызывай муравьёв страны на жатву, ибо симпатия, всё равно, ни сезон не знает, ни климат, ни часов, ни дней, ни месяцев, которые всего-то и являются лохмотьями времени. Мне так смешно; я протягиваю ему ладонь, предлагая взять меня за руку. Так романтичнее, неправда ли? Поперхнувшись воздухом, он оглядывается вокруг. "Меня всё равно никто не видит, недотрога," — ласково напоминаю, а он алеет, как напитывающиеся кровью бинты. Его рука вспотевшая от волнения, его взгляд суеверно избегает меня. Меня утомляет куча прохожих, хочется всех их обратить в гниющую массу. Долгое время среди шума разговоров, пьянства, ругани и непристойных шуток, и вот мы вдвоём, довольные, счастливые оттого, что мы вместе, разговариваем обо всём подряд, заворачиваем в тихую аллею, плохо освещённую фонарями. Как мы оказались здесь рядом друг с другом в ночи? Кругом листья пламенеют как обычно в темноте, а дождь, которого мы не заметили, падает, прохладный и благословенный, на бессовестную плоть чёрных силуэтов людей. Я поражен покоем.  Он давно молчит. Проверяю — таращится на меня в упор. Медовые тающие глаза, обжигающие, как царская водка, мою изуродованную душу. Его рука тянется к моему лицу, чтобы погладить бугристый шов, пройтись подушечками пальцев по стежкам. Мои губы против воли растягиваются в улыбке. Я польщён. Он вдруг понимает, что забылся, и отдёргивает руку, сбивчиво извиняясь, а я по-прежнему не могу стереть с лица усмешку — уж больно это всё завораживает, почти как эксперименты, почти как любое другое познание мира. Я ловлю его вмиг оробевшую руку и говорю: "Давай домой провожу" и это не предложение.  Ну впрямь глупый мальчишка — глянь на него — и ведь считает себя умнее других.  Я вижу, как людей разочаровывают сгоревшие концы дымных дней. А теперь ещё и порывистый ливень. Мне-то плевать, погода и погода. Грязные обрывки из засохших листьев у его ног и газеты с пустырей напоминают мне о первом дне нашего знакомства. Он рассказывает мне о себе ночами, пока мы сидим в его комнате, а его матушка дремлет за стеной. Рассказывает свою унылую и банальную историю. Чистая грязь. Эта сказка не имеет никакой искупительной литературной ценности. Он выходит из ванной комнаты, весь сияет, тёплый, только что вымытый, волосы ещё влажные после душа, на нём мешковатая белая футболка и простые серые спортивные штаны. Он выглядит мягким, уютным.  Уязвимый.  "Иди ко мне, Джунпей." Он взволнован и растерян, когда делает осторожный шаг ко мне, но вплотную подойти боится. Не побоялся подойти тогда, после вечернего киносеанса, прекрасно видя, что я сделал с теми мальчиками, а теперь боится. Что за..?  В тебе нет ничего такого, чего бы я не хотел знать. Я хватаю его за руки и тяну к себе. "Скажи, Джунпей, я красивый?" Его реакция такая, словно бы я спросил что-то неприличное. А лицо-то, лицо краснющее! Тихий смех срывается с моих губ, когда он, запинаясь, спрашивает, что я имею в виду. "Ну, по человеческим меркам я красивый? Понимаешь ли, я не выбирал себе внешность, когда был порождён." Он так забавно поджимает губы. Узрите эту околосмертную чистоту. Смущённый кивок заставляет мою пасть разверзнуться в очередной усмешке. Какой занимательный. Акт падения происходит во времени. Хотя нет, не так — требуется достаточно времени, чтобы падение сместилось от мгновений до и после, достаточно времени, чтобы можно было подумать, что падаешь. Он падал. Он продолжает падать. Он проваливается сквозь меня. "Мило. Я не вижу своего отражения. Никогда не видел. Как я выгляжу?" Я слежу за его кадыком, который дёргается от того, как он нервно сглатывает. Я притягиваю его ещё ближе одним рывком; я никогда бы не подумал, что глумиться над кем-то вот так тоже доставляет удовольствие. На его лбу появляется испарина. Он ещё раз проталкивает вязкую слюну через глотку и вдруг говорит: "Это так грустно, что вы не знаете, насколько прекрасны". Оскал улыбки так и остаётся на моём лице, но, наверное, он видит замешательство в моих глазах. И, ей-богу, я сам чувствую, как напряжена моя челюсть. Это обескураживает. Смех вырывается из моего горла, летя быстрее моей мысли, я удивлён, я удивлён. "Ты что, пытаешься вогнать меня в краску, Джунпей?" Я безмерно хохочу, мои руки скользят по его пояснице, кожа под его футболкой горячая и скользкая от пота. Я достаточно хорошо знаю эмоции людей, иначе бы я не мог манипулировать ими, и я прекрасно различаю и препарирую это чувство, закипающее в его глазах. Он вожделеет меня. Вот оно. Вершина человеческой любви — поставить другого на колени. Но тело — это всё ещё просто тело, вторичная субстанция, чтобы душе было где загнивать.  "Давай, что ты хочешь сделать со мной? Не стесняйся, ты же знаешь, я не буду осуждать тебя." Его глаза округляются в ужасе, его ладони неожиданно ложатся мне на грудь, как будто он собирается меня оттолкнуть, но не делает этого. Он говорит, говорит, говорит, как много слов. Он лепечет, что не может, что не хочет, что он уважает меня, что я хороший человек.  Я хороший человек. Я утягиваю его в кровать, чтобы спать уложить. Он видит в этом акт заботы, но я не возражаю. Нести любовь — это хуже, чем известную обиду ненависти. Похотливая грация, в которой всё дурное слишком хорошо проявляется. Забей меня камнями, Джунпей, но мы не должны быть врагами. Ты, ты, ты. Ты живой и дышащий, ты распростёрт подо мной и умоляешь, ты спишь в тепле, с затуманенными глазами, свернувшись калачиком под тяжестью моей руки, и мы будем вместе, пока моя нежность не сотрёт тебя с лица земли, пока наша ненависть не взорвётся, не оставит шрапнелью сотни ран на коже. Спи спокойно, засыпай, не бойся, тебе ещё рано меня бояться. Живи в неведении. Я не так уж много лгал ему. Я не лгал, когда говорил, что мне приятно разговаривать с ним, быть рядом с ним.