Стертые границы.

Дверь их квартиры закрылась с тихим щелчком, отрезая адский мир с его кровавым смрадом и грохотом. Тишина дома, обычно такая уютная, теперь давила. Пахло пылью и слегка застоявшимся воздухом. Они отсутствовали дольше, чем планировали. Вечность. Милли сразу бросилась к окну, распахнула его настежь. Свежий, насколько это возможно в аду, воздух ворвался в комнату, сметая тяжесть. Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоить бешеный стук сердца. Потом обернулась к Мокси. Он стоял посреди комнаты, как потерянный ребенок. Все еще в порванной, запачканной кровью одежде. Его взгляд блуждал по знакомым стенам, по фотографиям их счастливых моментов на полке, по мягкому дивану, но не цеплялся ни за что. — Милая, ты хочешь в душ? - собственный голос всё ещё кажется странным. Разве он может задавать будничные вопросы? Разве всё может идти своим чередом снова? Задавать жене вопрос так, будто своими глазами она не видела этого позора? — Нет-нет, ты иди, - прошептала Милли, осторожно подойдя. Она не решалась прикоснуться. Боялась, что он вздрогнет, отшатнется. — Давай... давай смоем все это. — Я дойду, ты пока приложи лёд ко лбу. - отзывается Мокси. Милли только ойкнула, коснувшись шишки. И правда болит. Но не так сильно, как сердце, стоило ей посмотреть вслед уходящему супругу. Его пальцы плохо слушались, путались в пуговицах. Когда он стоял под струями, закрыв глаза, вода смывала грязь, кровь, но Мокси казалось, что она лишь растекается тонкой невидимой пленкой по его коже. Он тер кожу мочалкой, пока она не стала красной, болезненной. Стыд. Страх. Ощущение чужого прикосновения, въевшееся в нервные окончания. Публичное унижение. Как это оттереть? Возможно ли? У Мокси не было ответа. Прямого он и не получил. Первые дни слились в один долгий, туманный кошмар наяву. Мокси выполнял необходимые ритуалы: вставал хоть и позже обычного, мало по малу ел, односложно отвечал на вопросы Милли и коллег, но чаще молчал. Его глаза были устремлены куда-то внутрь себя, в тот кабинет. Сны были адом. Каждую ночь он возвращался в ту комнату. Чувствовал хватку хвоста на горле, запах пота и крови Страйкера, боль в запястьях, унижение. Он просыпался с криком, зажатым в подушке, в холодном поту, сердце колотилось, как бешеное. И лишь затем облегчение. Это просто сон. Этого никогда не повторится. Милли стала тенью. Осторожной, ненавязчивой. Она не обнимала его первая. Не брала за руку без его инициативы, просто была рядом. Готовила его любимую еду. Ставила стакан воды у его кресла. Читала вслух легкие, ничего не значащие статьи из журнала, заполняя тишину. Она ловила каждое его движение, каждую тень эмоции на его лице. Однажды утром, когда Милли возилась с кофеваркой, Мокси подошел сзади. Медленно. Неуверенно. Она замерла, чувствуя его присутствие. Он молча обнял ее за талию, прижался лбом к ее спине между лопаток. Милли закрыла глаза, сдерживая слезы облегчения. Она не поворачивалась. Не говорила. Просто положила свою руку поверх его сжатых пальцев. — Спасибо, - прошептал он ей в спину, голос хриплый от неиспользования. — За... за все. За то, что рядом. — Всегда буду, - выдохнула Милли, едва слышно. — Всегда, мой хороший. Постепенно, очень медленно, кошмары стали меняться. Страйкер появлялся все реже. Иногда снилась просто комната. Или страх без лица. Все воспоминания притуплялись, скорее ощущаясь лишь как факт произошедшего. Это было, но не мешало тихий вечер провести вместе с женой. Не мешало сидеть на балконе, смотреть на адские сумерки, окрашивающие город в багровые и оранжевые тона. Не мешало чувствовать тишину, перестать бояться её звука. Вдруг Мокси повернулся. Милли почувствовала его взгляд, оторвалась от страницы. Он наклонился, медленно, осторожно, и поцеловал ее в щеку. Легко. Мимоходом. Как делал тысячу раз до... до всего. Милли замерла. Не двинулась с места. Не вскрикнула от радости. Просто почувствовала, как по щеке, куда прикоснулись его губы, разливается тепло. Как что-то тяжелое и ледяное внутри нее тает, уступая место хрупкой, дрожащей надежде. Не повернулась, не стала ловить его губы своими. Просто прикрыла глаза и улыбнулась. Они оба понимают, как раньше не будет и быть не может. Шрам зажил, но не исчез. Глубокий, уродливый, ноющий в непогоду и при воспоминаниях. Черви иногда шевелились, напоминая о грязи, о страхе, о беспомощности. Но их копошение становилось тише. Реже. И между приступами тьмы теперь были просветы. Минуты. Часы. Даже дни почти нормальной жизни. Он не забыл. Он дышал. Шел по улице. Работал. Целовал жену в щеку. Говорил "нет". Говорил "спасибо". И иногда, очень редко, в его желтых глазах вспыхивал крошечный огонек, не похожий на прежний, но живой. Он жил. Несмотря ни на что. И это было самым большим чудом в аду. * * * — Лулу-лэнд в эти выходные, - сказал Блиц как-то утром, вальяжно развалившись на стуле в офисе. Он старался быть прежним, но в его глазах читалась настороженность, когда он смотрел на Мокси. — Моя дочурка рвётся. И... э-э-э... может, вы с Милли присоединитесь? Развеяться. Мокси, листавший отчет, поднял голову. Лулу-лэнд... Он встретился взглядом с Милли. Она смотрела на него, не настаивая, без ожидания. Готовая к любому ответу. — Почему бы и нет?