Она - не тот, кем кажется

Галя ни за что не смогла бы сейчас определить степень ярости Гольшевина по его лицу. Оно было каменное. Само собой, он злился, но сильно или нет — этого было не понять. Ей казалось, что не видела его бесконечно давно, и страшно было, вдруг внутри он уже не тот, хотя снаружи никаких изменений и нет. Она знала его хорошо, получше многих, видела, каким разным он может быть и как по-разному он ведет себя с такими же офицерами, как он, или с подчиненными, или со своим приемышем Ринатом. Но она понятия не имела, каким он будет с ней, влюбленной в него девушкой. Неизвестно чего ей ожидать. Она видела его больным, смертельно усталым, бодрым, счастливым, виноватым и взбешенным. Словом, видела его разным, видела даже таким, каким не имела права видеть... Это случилось в день, когда они с Гольшевиным летели на базу, вызволенные из той передряги, и она сбежала, исполнив свой «коронный» прыжок с парашютом. Очутившись на земле, она понятия не имела, где находится, но у нее были оружие и деньги, которые нашла, обыскивая тракториста, впоследствии убитого ей. Различила вдали очертания города, решила направиться к нему. Город оказался крошечной деревней. Она шагала, пока не стемнело. На всех улицах было пустынно, только то в одном, то в другом доме Галя замечала светящиеся окошки. Ломиться в чей-то дом в такой час показалось нетактичным. Она снова так выбилась из сил, что забралась внутрь первого попавшегося ей, бесхозного грузового контейнера и задремала. Проснулась от стука дождя по крыше и приглушенного женского смешка, которому вторил мужской баритон. Голоса были совсем рядом, за железной стенкой, как раз возле Галиного уха. Контейнер, как оказалось, был разделен на две части дополнительным щитом посередине. Видимо, влюбленная парочка укрывалась от непогоды и любопытных глаз. Спустя несколько секунд после пробуждения, Галя вздрогнула от ужаса. Мужской голос принадлежал Гольшевину! Гале захотелось бежать что есть духу, куда глаза глядят, как можно дальше отсюда. Но она боялась и шелохнуться. Не было сомнений, что любое ее движение услышат за тонкой стенкой, потому как она сама слышала все, что творилось рядом с ней, как если бы была не с этой стороны, а с той. Галя не знала, была ли это та самая женщина, с которой она видела Гольшевина в баре, или кто-то другой. Да это, в принципе, и не имело значения. Затаив дыхание, Галя слушала, как Гольшевин, вполголоса, нес какую-то романтическую чушь, что было совсем непохоже на него. Его речь перемежалась со звуками долгих влажных поцелуев, шорохом снимаемой одежды. От смущения Галя, кажется, покраснела до корней волос, но вынуждена была, словно истукан, сидеть на месте и слушать. Вызвав ответную реакцию у женщины и почувствовав себя хозяином положения, Гольшевин сменил тактику и перестал нежничать. Его движения стали более резкими, за стеной что-то упало, женщина слабо вскрикнула, снова раздался громкий шорох, несколько невнятных ругательств Гольшевина, потом — только мерные вздрагивания стенки, несколько звонких шлепков и редкие, невесомые женские стоны. Дыхание Гольшевина становилось все более громким, отрывистым, Галя слышала его настолько отчетливо, что, ей казалось, воздух вокруг стал горячим, у нее запылали щеки. Чувства, охватившие Галю, были многогранны. Впервые видеть Гольшевина с женщиной было неприятно, вдобавок, женщиной этой была не Галя, что значительно усиливало отторжение. Кроме отвращения, присутствовало также дикое смущение, и дело даже не в том, что тут был Гольшевин - будь на его месте какой-нибудь незнакомец, чувство было бы то же самое. Быть сторонним наблюдателем столь интимной сцены, в реальности, Гале еще не приходилось. Еще одной сильной эмоцией был страх. Галю испугала мужская страстность Гольшевина, его грубость и резкость в отношении любовницы. Несмотря на страх, она ощущала и любопытство — такой близкий и почти родной, Гольшевин раскрывался с новой стороны, это было волнующе и не могло не разжигать ее интерес. Впоследствии, случалось, бессонными ночами Галя вызывала в памяти этот эпизод, снова и снова переживала ту же бурю эмоций, правда, поутихшую, и все не могла понять, нравится ли ей Гольшевин таким или нет. Гольшевин сел на место водителя, включил кондиционер на обогрев и поежился. Потом расправил плечи, повернулся к Гале: — Ну, рассказывай, — и выжидательно замер, не сводя с нее пристального взгляда. — Что рассказывать? — Все. — С самого начала? — Да. Я должен знать все. Галя собралась с мыслями, вздохнула и послушно принялась излагать историю своей жизни: — Меня зовут Галя, я родилась в 2146 году, … Галя рассказывала долго, обстоятельно, но интерес Гольшевина не угасал ни на секунду. Он не перебивал ее. Сначала строгий и сухой, под конец Галиного повествования он стал печальным и задумчивым. — Первое время я скучал. Понимаешь, я ведь очень хотел снова иметь семью, пусть и небольшую… А потом я привык. Смирился. И вот теперь, ты заявляешь, что человека, по которому я скучал, никогда не существовало. Какая жестокая насмешка судьбы. Дурак я, дурак… Законченный придурок. Совсем размяк, раскис, размечтался. Забыл, что не бывает в жизни все вот так гладко… Галя не дала ему закончить: — Да нет же! Ринат есть! Это я. И я перед тобой. Я все тот же Ринат, по сути, с теми же привычками, с такими же заморочками и с прежними вкусами. Я все тот же человек, твой Ринат, я не изменилась. И мои чувства к тебе тоже… Галя осеклась. — Какие чувства? Вроде тех, о которых ты писала в прощальной записке? — Нет, об этих я не писала. Гольшевин как-то странно посмотрел на нее, тревога, жалость, сожаление промелькнули в его глазах. Он помолчал. Вдруг разом изменился. — Поосторожней, детка, — ледяным тоном процедил он. — Не стоит бросаться подобными словами в адрес взрослых парней, типа меня. Особенно, если им охота так, что сперма из ушей чуть не капает. Они же могут воспользоваться тобой, и все. Навешать красивых фраз, обласкать, а потом отодрать на заднем сиденье машины и скрыться в неизвестном направлении. — Не понимаю, к чему ты это сейчас говоришь… — растерялась Галя. — А я вот не понимаю, почему ты все еще здесь. Дуй на заднее сиденье и снимай брюки. — Ты очень злишься, верно? И не повышаешь голос только потому, что твои моральные принципы не позволяют кричать на женщин. Я не прошу понять меня, я прошу простить. Честно, я и сама себя, тогдашнюю, не понимаю. То, что я сделала, мерзко и подло. Но я знаю, что, не притворись я Ринатом, мне не посчастливилось бы узнать тебя, и это меня чуточку успокаивает. — Да ладно? — покривился Гольшевин. — Мне бы твое спокойствие. — Странно, говорю сейчас с тобой, и словно становлюсь снова Ринатом, — заметила вдруг Галя. — Жуть что такое. — Честно, я тоже все еще воспринимаю тебя как Рината, — сдержанно ухмыльнулся Гольшевин. — У меня есть одна идея. Галя резко подняла руки к голове, отколола «невидимки», стянула фуражку и встряхнула головой. Волосы, длиной чуть ниже плеч, легли по обеим сторонам лица, она отвела несколько непослушных прядей со лба и вопросительно посмотрела на Гольшевина. — Теперь ты похожа на Рината, который отрастил волосы, — пошутил тот. Это было хорошим знаком, вероятно, ему понравилось увиденное. Перед Галей снова был ее Гольшевин, тот самый, единственный в мире, самый-самый родной, с отменным чувством юмора и огромным добрым сердцем. — Гольшевин, я не верю, что ты не знаешь, что значишь для меня, — с вызовом выпалила Галя, уже совершенно не контролируя себя. — Я тебя не отпущу. По крайней мере, живым. — Звучит жутковато. Тебя устроит мой номер телефона? Галя закрыла глаза и облегченно выдохнула: — Это все, чего я прошу. — Не вздумай мне названивать каждый божий день. И вообще, если серьезно, я сомневаюсь, что у нас что-нибудь получится. Ты не в моем вкусе. Гольшевин напустил на себя строгий вид, но, приглядевшись, можно было заменить, как он изо всех сил сдерживает усмешку. — Я знаю, что не в твоем вкусе, — спокойно ответила Галя. — Переживешь как-нибудь.