Красный бархат, белая роза и острые шипы

      Дева Цзян была в панике, в самом настоящем смятении и задыхалась от заполняющего её грудь, чувства стыда. Это было невыносимо… Это было так страшно, осознавать, что она первый раз в жизни напилась до беспамятства, была не в состоянии контролировать свои мысли и переспала с первым встречным. Это просто в голове не укладывалось… Это не могло быть реальным. Не могло произойти с ней!        Кем был тот парень, с которым она проснулась в одной постели на утро, она даже боялась задумываться… Хотелось плакать навзрыд, а ещё спрятаться где-то в тёмном углу и больше никогда не показывать оттуда носа. Но Деве Цзян нужно было быстро принять душ и срочно направляться на работу, а ещё найти где-то, чертов аспирин. Потому что голова трещала так, что хотелось застрелиться прямо на месте.        Чувство тошноты было невыносимым, и девушка не была уверена, что этот симптом возник именно от похмелья… Возможно, дело заключалось в том, что её просто тошнило от всей этой ситуации, от собственных поступков. Я уже всё равно ничего не могу изменить. Стоит ли изводить себя? Мне просто нужно принять душ… Вчера она прибывала в самом настоящем отчаянье…. Не удивительно, что в таком состоянии, она наделала множество глупостей. Девушка была настолько взбудоражена собственными мыслями, что и сама не помнила, как сняла с себя одежду, как залезла под горячие струи воды. Желая смыть с себя запах тмина, клубники и алкоголя. От неё пахло сексом и одеколоном чужого мужчины. Осознание было болезненным и горьким на вкус. Она находилась, словно в лихорадке, пылала… Водила мочалкой по телу, будто это могло помочь ей изменить прошлое. Сердце колотилось безумным темпом, будто желая извести свою хозяйку, довести до сердечного приступа. Было чертовски боязно и противно… Дева Цзян и сама не могла понять, почему реакция на произошедшее, оказалась настолько для неё болезненным ожогом… Не было сил смотреть на своё отражение в зеркале. Не было никакого желания. Она просто закуталась в полотенце, возвращаясь в спальню, желая найти одежду на скорую руку. Действовать на автопилоте — единственное, что ей сейчас оставалось. В теле предательски болела каждая мышца, будто вчера её не трахали, а пытали. «Не думать, просто не думать» — вторила она, как священную мантру, считая сейчас данное решение своим единственным спасением.        Девушка подошла к шкафу, открывая дубовые узорчатые дверцы и оглядывая рассеянным взглядом весь свой гардероб. — Ты ничего не хочешь мне рассказать, Дева Цзян? — настойчивым и холодным тоном произнёс хриплый, до боли знакомый голос… Этой интонацией можно было крошить стекло. Женские плечи вздрогнули, девушка рефлекторно сморщилась, чувствуя, как холод пробегает по всему телу. Внутри неё в этот миг всё трепетало от страха, что возник из ниоткуда. Собственные эмоции предавали её. — Цзинь Цзысюань? — произнесла она напугано и растеряно, чувствуя, как в горле стремительно застывает противный ком. Она с трудом заставила себя обернуться, нервно вонзаясь пальцами в край махрового полотенца.        Оленьи глаза, глубокие и встревоженные. Практически на мокром месте. Они отливали цветом лесного ореха, блестели в лучах утреннего солнца. Её взгляд неожиданно столкнулся с чужим взглядом. Пристальным и едким, как кислота. Она не была к этому готова… Не была готова к тому, что сегодня её душу решат растерзать все черти ада. Слишком много бед для одного пекинского утра. Цзинь Цзысюань сидел в кресле с черной кожаной обивкой, его выражение лица казалось ледяным и непроницаемым. Она никогда не могла понять, о чём он думает, как и сейчас… Был ли он зол или затеял какую-то игру? Мужской силуэт был напряжен, а она чувствовала себя парализованной под вниманием его взгляда. Он, будто держал её на прицеле, от чего ей хотелось отползти, лишь бы скрыться из его поля зрения. Она не могла вымолвить ни слова, так, будто бы её поймали на месте преступления, хотя разум настойчиво шептал, что, по сути, она не сделала ничего такого. Несмотря на то, что она была безнадежно влюблена в своего мужа, он никаких чувств к ней не питал, а значит, и чувства вины здесь просто не имело места быть. Они были супругами только на бумаге и публичных мероприятиях, а за закрытыми дверями каждый жил своей жизнью.       Их брак был словно клубничная жвачка, с красивой упаковкой и приторным вкусом. Когда сахар противно липнет к зубам и её сразу же хочется выплюнуть. Избавиться от гадкого ощущения обмана. Фальшивки… — Собственной персоной или ты ожидала увидеть здесь кого-то другого? — иронично подчеркнул он, поправляя своими длинными, безупречными пальцами каштановые пряди волос, — Где ты была сегодня ночью? Этот вопрос сбивал с толку. Он был окрашен в алый цвет. В цвет гнева, претензии. Ей было нечего ответить, она больно прикусила нижнюю губу, отчетливо уловив, как её собеседник напряженно стучит пальцами по подлокотнику темного кожаного кресла. Напряжение набирало обороты. Оно было ещё более ощутимым, чем обычно это бывало. Женская нервная система трещала по швам и не знала, где искать спасения. — Мне пора на работу, — вяло отозвалась Яньли, вздрагивая, нервно кусая губы и отворачиваясь. Хотелось заплакать и даже не потому, что вчера она выпила лишнего, вляпалась в случайную связь, а потому что, стоило ей увидеть перед собой своего мужа, как жестокая реальность снова накрыла её с головой. Мысли о том, что она возможно никогда не станет матерью. Терзания о том, что её брак, как картонная коробка, которая не имеет ценности, а её чувства уже давно растоптаны тем человеком, которого она наивно считала для себя особенным.        Было чертовски хреново и единственное, что она могла сейчас сделать для своего спасения, это просто отвернуться. Взять с вешалки синий костюм с юбкой карандаш и белой блузкой, а затем попытаться одеться. Просто сбежать на работу и погрузиться в дела. Ей было трудно видеть родные и любимые черты лица. Пухлые губы и острые скулы. И этот остервенелый взгляд, который просто до костей пробирал… До чего скатилась её жизнь? Яньли не знала ответа на этот вопрос, но казалось, что все мосты уже разрушены и она с трудом держится за край. Она сейчас ощущала себя хуже затравленного зверя. Жаль, что добить её было некому… Но всё же у неё оставалась крупица гордости, которая не позволяла ей рыдать перед человеком, которому наплевать на её слабости. — Я задал тебе вопрос, где ты была сегодня ночью? Не претворяйся, что не слышишь меня! — его тон стал строже и неизвестно откуда в хриплом баритоне стали доминировать нотки упрямства и недовольства. С каких пор он начал задавать такие вопросы? Зачем? Ей всегда казалось, что если она однажды выйдет из дома и пропадёт без вести, её супруг будет первым, кто откроет бутылку шампанского в честь такого знаменательного события. От собственных мыслей захотелось завыть, лечь на пол и сжаться в комок. — Можно, я, хотя бы надену нижнее белье, а? Твои вопросы подождут минут пять, — в этот раз, слова с женских губ, слетели пылающими искрами, они прозвучали резко и громко. Напряжение между ними стало плотным, как объемный сгусток, это казалось невыносимым.       Наступила тишина, но легче не стало. Юноша сглотнул и сделал несколько шагов вперед, Цзян Яньли чувствовала его взгляд на своем позвоночнике, но не спешила оборачиваться ещё раз. Было чертовски не по себе под вниманием острого взгляда янтарных глаз, а пальцы дрожали от плохо самочувствия после вчерашней попойки. И обида на фиктивного мужа, никуда не делась, она проросла в её сердце ядовитым плющом. Это была точечная боль, которая даже дышать нормально не позволяла. Алкоголя и случайного секса было недостаточно, чтобы залатать огромную дыру внутри. Дева Цзян старалась взять свои эмоции в кулак, и молча, продолжила одеваться. Достав из ящика черный кружевной комплект, она отбросила полотенце без доли смущения. Играть в стеснение не было смысла, и не было никакого желания. Нужно перетерпеть. Подождать минут пять от силы, он потеряет интерес к своим расспросам и просто уйдет. Так, ведь всегда происходит. Его никогда не хватает надолго. Не стоит переживать… Вдох, выдох… Он всегда уходит… Цзян Яньли была уверена, что смогла взять себя в руки, но затем всё слетело на тормозах. Ровно в тот момент, когда теплая ладонь коснулась её обнаженного бедра. Всё внутри вспыхнуло, путая между собой все шестерёнки. Она рефлекторно дёрнулась, больно задевая плечом дверцу шкафа. Она практически ойкнула. — Цзян Яньли… Какого черта? Что это с тобой?       Его голос был растерян, взволнован…? Не может быть.       Её просто перекрыло от вчерашней пьянки. Мозги уже давно набекрень… Он не может переживать за неё и не стоит позволять себе так наивно обманываться. — О чем ты? — она, кажется, уже теряет голос и совершенно не понимает, что этому мужчине от неё нужно. Слышать тревогу в его голосе, видеть столь яркие отголоски в чужих глазах, странно и кажется невозможным. Она, наверное, сходит с ума… — Об этом… — Цзинь Цзысюань скользит пальцами вниз по её бедру, будто вычерчивая незадачливый узор. Яньли молчит, виски гудят, и она просто не понимает, что сейчас происходит. Он поднимает на неё ошалелый взгляд, голос подрагивает от переизбытка эмоций, — Это синяк? Откуда он появился? — Что? — Яньли одаривает его растерянным взглядом, а затем смотрит вниз, туда, где едкими прикосновениями её сжимали мужские пальцы. Секунда, чтобы понять… У неё на бедрах, на ногах остались отметины после вчерашней ночи. Блять… До неё, наконец, доходит… И хочется закричать. Осознание… Полнейший ужас, который затапливает её до самых краёв. Она была так зациклена на своих переживаниях, что даже не задумывалась о своем внешнем виде. — Не трогай меня, — фраза напуганной птицей слетает с губ, она готова задохнуться собственным вдохом. Волнение на лице юноши резко сменяется разочарованным пониманием. Яньли рефлекторно отходит в сторону кровати, внутреннее чутье подсказывает ей, что побег сейчас лучшее решение, но Цзинь Цзысюань не даёт этому манёвру случиться. — Яньли…- он сжимает женское запястье, не позволяя двинуться с места, но Дева Цзян упрямо пытается вырваться из его хватки, хоть как-то прикрыться. — Выйди из моей комнаты, — она указывает на дверь, говоря строгим тоном. — И не подумаю… — Цзысюань наступает, в то время как она делает несколько шагов назад, двигаясь спиной в неизвестность. На мужских устах кривая усмешка играет, и она не кажется любезной, скорее напоминает звериный оскал. — Цзысюань…- сердце отбивает безумный ритм. Она всего этого не хотела… Она хотела совершенно другой жизни… — Кто поставил тебе эти синяки? — создавалось ощущение, будто каждое произнесённое ей слово, сейчас выводило его из себя. — Я упала.       Да, Яньли, ты упала… Прямо в пропасть беспробудного отчаянья вчера ночью. Это практически не ложь. — У тебя шея краснеет, когда ты врешь, — его горячее дыхание касается женских ключиц. Мужские плечи каменеют от напряжения, его движения становятся хлесткими и импульсивными. Это похоже на сумасшествие. Их маленькая потасовка заканчивается тем, что она, споткнувшись, падает на кровать, неприятно ударяясь затылком. И эта её осечка ровняется западнёй, потому что фиктивный супруг явно не планировал отступать даже сейчас.        Дева Цзян ерзает, вырывается, пытается укусить его за плечо. Сделать, хотя бы что-то. Удар стопой по торсу лишь усугубляет ситуацию, будто бы распыляя юношу ещё больше. Цзинь Цзысюань нависает сверху, ему не требуется больших физических усилий, чтобы обездвижить женские запястья. Мужские черты лица в этот момент кажутся более резкими, темными, а взгляд затапливает свинцом. От напряженной близости становится почему-то холодно и страшно. Яньли смотрит затравленно, напуганным котёнком, когда он скользит ладонью по плоскому животу, увидев на бледной коже пурпурные отметины. Следы от укусов. Он заставляет девушку повернуться, чтобы увидеть отчетливые следы чужих пальцев не только на бёдрах, но и на ягодицах. Она перестает дышать и даже двигаться, оставляет все возможные попытки сбежать, потому что внутри цунами. Голодная пустота, которая противно щемит в груди. Она чувствует себя голой не только физически, она сама по себе как уязвленный нерв. — Я обзванивал морги и больницы всю ночь, а ты в это время с кем-то резвилась? — ядовито цедит он сквозь зубы с ноткой неприкрытого разочарования. Он уверенно берёт её за подбородок и заглядывает в глаза. В его взгляде загорается рубиновый пожар яркими и частыми вспышками. И эта фраза становится последней каплей, Яньли передергивает. Эти слова настолько колко ударяют её по лицу, что она просто не выдерживает, срывается. Чувство стыда и вины исчезают, теряются на фоне всепоглощающей злости.       Резвилась? Как у него язык повернулась сказать подобное в её адрес? С неё хватит… Баста… — Тебе же можно трахать всё, что движется…- ореховые омуты блестят, а в голосе столько злости, что Цзинь Цзысюань не может поверить, что слышит в реальности произнесенные слова. — Почему же, я не могу проводить время так, как мне хочется?       Она сама не верит, что могла сказать нечто подобное. До чего довела её жизнь? Этот брак…        Яньли буквально трясёт от происходящего. Колотит на грани с панической атакой. Правда задевает его, он и сам не понимает почему. Всё соединяется в один снежный ком. Сказанные слова бархатным женским голосом, следы чужих рук и губ на нежной коже, которые хочется стереть мочалкой и больше никогда не видеть. — Мне, хотя бы хватает ума, не позволять ставить на мне отметины, — ядовито цедит он сквозь зубы, а длинные пальцы сильно сжимают бок Яньли. Это происходит непроизвольно, но говорит о многом. Ей практически больно, но на фоне игл, что вонзились в её сердце прямо сейчас, любая физическая боль казалась легким дискомфортом. Просто выцветала. — Моя интимная жизнь тебя не касается, Цзинь Цзысюань. Слезь с меня и выйди из моей спальни, — она пытается сдержаться, сжимает губы в тонкую полоску. Титанических усилий стоит держать свои эмоции на замке, когда ты и так находишься в столь критическом состоянии. Обнаженная, в цепки руках человека, в объятиях которого она всегда мечтала оказаться, но сейчас готова продать душу дьяволу, лишь бы ускользнуть из этой удушающей западни. Грустная ирония…       Как трудно быть стойкой, когда хочется рассыпаться на осколки… Просто сдаться….Но она, ведь Цзян, дочь Пурпурной Паучихи, она не может позволить себе подобной роскоши. — Не касается, значит? — она слышит злобу в его голосе, а затем происходит нечто из ряда вон выходящее. Потому что он раздвигает её ноги, чтобы наклониться ниже, а у Девы Цзян перегорают все лампочки от этой наглости, просто лопаются, и она ударяет его по лицу.       Ощущение двух хлестких пощечин скользят прямо по мужской скуле.        Яньли в гневе. В глазах всё плывёт, голова от вчерашних приключений и нервного напряжения просто раскалывается. Она задыхается, снова пытается подняться с постели, но все попытки оказываются четны. Цзысюань не пускает её, прижимает своим телом к кровати. Он в этот момент сам на себя не похож, но Яньли плевать… Она устала, она просто хочет сбежать. Не чувствовать его близости. Запаха бергамота и цитрусов. Этого блядского одеколона Armani Acqua Di Gio Profumo, сладостно-терпкого. От которого внутри всё сжимается, заставляет звенеть от удушливого желания, уткнуться носом в его шею, раствориться в чужом тепле. Яньли мазохистка, ей, наверное, нравится бесконечно страдать.       Потому что, чтобы её муж не делал, как бы ужасно и равнодушно не поступал, она продолжает тянуться к этому пламени, что может сжечь её дотла. Ещё одна попытка заехать локтем, хотя бы ему в плечо не даёт ей ничего. Потому что он выкручивает её запястья, матерится, говорит что-то про полицию, бессонную ночь и про то, как он задолбался, а затем все уходит из-под контроля. Он продолжает сжимать в своих руках женские запястья и стремительно впитывается в её губы. Кусает нижнюю, настойчиво проталкивается языком внутрь, вылизывает чужой рот слишком пылко, горячо. Жадно.        Дева Цзян в ступоре, она перестает вырываться, просто не двигается. У неё тахикардия жуткая, кожа горит, как в самый жаркий день мая. У неё на губах его вкус, чертовы персики и жасмин. У неё трясутся коленки, она сама не понимает почему… Не понимает, что происходит. Цзысюань больше не держит её руки, потому что она начинает отвечать на его поцелуй, и в них двоих сейчас просто нет нежности. Ей здесь не найдется места. Это голод, желание друг друга сожрать. Обречённые, но в это же время самые правильные для неё чувства… Быть с ним во всех смыслах, в самых сокровенных желаниях.        Он обнимает её за талию, скользит ладонями ниже, не стесняется сжимать упругие ягодицы в своих ладонях. С женских уст срывается сладкий стон, когда он снова изводит зубами её нижнюю губу. Она цепляется за его шею, за волосы на затылке. Порывисто дышит, задыхается. Все чувства обострены, как никогда раньше.Как ни с кем другим… И плевать, что это обман, в нём там сильно хочется раствориться, позволить себе быть желанной, хотя бы пару минут. Ей, ведь просто хотят поиграться… Чувствовать жар его тела, громкий стук сердца и сильные руки кажется естественной потребностью. Она буквально готова заскулить, когда Цзысюань скользит языком по её шее, а затем прикусывает зубами чувствительную кожу. Слишком по-собственнически.       Тело А-Янь снова её предаёт, потому что она вздрагивает, краснеет и покрывается мурашками. Это её эрогенная зона, и Цзинь Цзысюань сразу подмечает столь пикантный нюанс. Он снова касается губами, целует, покусывает изгиб хрустальной шеи, в то время как ладонь уже скользит вниз по обнаженному животу. Очерчивая пальцами линию кружевного белья. Яньли ёрзает под ним, трётся, прижимается плотнее, ощущая чужое возбуждение. Слишком очевидное.        Нет сил задумываться, что происходит сейчас, вся злость и горечь, накопленные за эти долгие месяца молчания и колкостей, будто выплеснулись прямо сейчас. Нашли другой способ для разрядки.       Дева Цзян податливая, чувствительная, томительно реагирующая на каждую ласку. Ей нравится, когда он целует её щиколотки, нравится очерчивать мужской торс ладонями и ставить везде укусы, будто бы помечая территорию.        У Цзысюаня срывает крышу от подобных открытий, и он уже расстегивает на ней кружевной бюстгальтер, чтобы губами добраться до нежной груди. Уверенный в том, что стоит ему только прикусить уже твердый сосок, как он услышит ещё более громкие и откровенные женские стоны, но из этой горячки, его выводит громкий кашель и стук по дверному косяку. — Я очень извиняюсь и даже закрыл глаза, но Сюань-гэгэ, деловая встреча с американцами уже через тридцать минут, братья Не ждут нас в ресторане, а я всё никак не мог до тебя дозвониться, поэтому пришлось воспользоваться своими запасными ключами.       Они оба, словно выныривают из морского омута на поверхность, резким движением отшатываясь друг от друга. Оторопело смотрят на Цзинь Гуанъяо, который неловко маячит в дверном проёме, прикрывая глаза рукой, а после и вовсе отворачиваясь к супругам спиной. Они оба дышат так сбивчиво, будто пробежали марафон до Нью-Йорка, а об остальном Яо предпочитал просто не думать… Цзысюань после того, как ступор немного спал, первым делом схватился за одеяло, прикрыв им обнаженное тело Яньли. Их взгляды случайно столкнулись, и если в его взгляде доминировало смятение, то в ореховых глазах читался отчетливый страх, звонкий, как колокольчики.        Сердце юноши всё ещё отбивало безумный ритм, не давая мыслить здраво. Они оба не могли дать анализа своим поступкам… Это был цунами, всепоглощающий и смертоносный.       Что они оба сейчас натворили? Наговорили друг другу гадости и решили потрахаться? Безумие… — Доброе утро, Дева Цзян, — мягко поздоровался младший Цзинь, продолжая стоять к ней спиной. Зайди он на минут десять позже и ситуация была бы ещё более неловкой, чем сейчас. — Доброе, ши-фу, — промямлила А-Янь, просто сгорая от стыда и от абсурда всего происходящего. Она цепляется пальцами за локоны карамельного оттенка, как бесноватая и сразу же старается закутаться в одеяло, как в защитный кокон, словно это может спасти её от холодной реальности… От самокопания и череду бесконечных ошибок, что она успела натворить за чертовы сутки… Наивная… Цзысюань в это время успел поправить свою одежду, еле сдерживаясь, чтобы снова не выругаться. Почему-то сейчас он злился на весь белый свет… — Сколько сейчас времени? — хрипло спросил он, поднимаясь с кровати и выскальзывая из спальни супруги, выпроваживая оттуда и своего брата. Он ушёл не оборачиваясь, будто сбегая с места преступления, но внутри всё кричало от ощущения неправильности, что он уходит прямо сейчас. Так и не разобравшись ни в чём, не дойдя до конца. — 9:30… — И давно ты там стоял? — Цзысюань раздражается, бесится. Его движения сквозят нервозностью, когда он заходит к себе в спальню, когда скидывает с себя футболку и даже, когда не может застегнуть лавандовую рубашку, потому что пальцы трясутся от напряжения.       Яо осторожно подходит к нему, будто бы опасаясь огненной вспышки, но убедившись, что его не планируют задушить голыми руками, всё-таки решается помочь брату в этом непростом деле. — Нет, я закашлял, как только увидел вас… Я думал, что ты привёл кого-то в вашу общую квартиру, и я хотел прочитать тебе нотацию и напомнить про прописанные правила в вашем брачном контракте, но кто бы мог подумать, что…- он говорит мягко, но даже сквозь ласковый тон младшего братца, наследник Цзинь ощущал весомое давление. Его брат всегда придерживался тактики мягкого кулака… — Мы уже опаздывает — Цзысюань обреченно вздыхает, раздражённо глаза закатывает, отворачивается от собеседника спиной, сгребая рукой мобильный и ключи от машины, что лежали на антикварном ажурном комоде. — Что между вами происходит? — Цзинь Гуанъяо говорит тихо, но целится всегда метко, он словно проворный лис, который никогда не упустит птичку, что оказалась в его лапах.       За вопросом следует усталый вздох и лаконичный ответ: — Отвали. — Я опустошу твой тайный счёт в Гонконге, — точный выстрел. — Я не знаю. Понятия не имею. Такой ответ тебя устроит? — Цзысюань уже просто не понимает, куда ему деваться. Это была безумная и нервная ночь, утро обвенчалось полнейшим абсурдом, а теперь он должен отвечать на вопросы, на которые сам не знает ответа. Ему бы самому в себе разобраться, а уже потом вести задушевные беседы с единокровным братцем.        У него в голове туман, словно он всю ночь пил не просыхая. Вкус Яньли всё ещё на губах, он пропитал собой всё пространство, мешая сосредоточиться.        Плечо предательски горит. Она укусила его за плечо... Черт побери, когда успела? — Вы стонали на весь дом, — подтрунивал Яо и, несмотря на то, что наследник Цзинь не видел его лица, он был уверен, что на щеках его родственника в этот миг появились ямочки.       Цзысюань импульсивный, всегда был таким. Всегда вёлся на провокации и сейчас еле сдерживался, чтобы не швырнуть что-нибудь в стенку. — Это именно то, что ты хочешь обсудить перед деловым завтраком, кто и с какой громкостью стонал? — он закатывает глаза, раздраженно оборачивается на брата, а затем пытается обойти его и выйти из комнаты, показывая тем самым, что разговор окончен.       Вот только, к Яо в этот момент, похоже, приходит горькое понимание, задорное выражение лица сменяется сочувствием во взгляде и он говорит те слова, что заставляют второго юношу застыть в дверном проеме собственной спальни: — Оу… Неужели, до сих пор не отболело? После университета, я думал, что ты… — младший замолкает, будто боясь закончить фразу, будто если он произнесёт её вслух, то в личном мирке его брата «что-то» сломается.       И он прав, это «что-то» ломается вдребезги прямо сейчас. — Не нужно про университет. А-Яо, ты дал мне обещание, что мы не будем больше возвращаться к этой теме и я хочу, чтобы ты сдержал его.