Непобедимая ты

Темнота комнаты приятно обволакивает, заставляя отступить боль в высохших глазах. Было слишком тяжело пережить этот тупой день, но у меня получилось! Переезды — всегда тяжелое и неподъемное, до боли муторное бремя, которое оставалось только пережить. Коробки-коробки-коробки, вся комната была полна коробок со всяким хламом, и среди этого квадратного безумия громоздилась кровать. Я была «безмерно» рада за мамашу, что в очередной раз нашла себе мужика. Но, по правде говоря, мне было глубоко плевать на ее жизнь, ровно до тех пор, пока не решила сделать меня её частью, ведь конкретно в этот раз она решила забрать меня к своему муженьку с собой. Обычно мы оставались с отцом одни, пока эта женщина рыскала по клубам в поисках нового мужа. И, на мою многострадальную голову, нашла. Обычно это были незначительные короткие интрижки. Роман у них закрутился как-то до безобразия быстро: пара встреч, пара месяцев, и вот она уже вихрем врывается в квартиру, приказывая мне собирать вещи. Никто не слушал моих протестов, никто не слушал моих криков. Будто меня и вовсе не было. В тот момент она надеялась лишь на наследие отца. Та женщина даже сорвала полотна с зеркал, чтобы получше рассмотреть свое отражение. Я в мистику особо не верю, но в тот момент искренне надеялась, что злые духи обглодают ей лицо. Так что траурную рясу на свадебные бантики я сменила слишком быстро. В этот раз она была полностью уверена, что это её «долго и счастливо». К сожалению, по моему горькому опыту, такое «долго и счастливо» у нее случалось стабильно раз в год. Но меня обычно это обходило десятой дорогой. Как и мужики ее. Хоть городишко и миллионник, страна своих героев знала в лицо, и мамашиного нового мужика тоже все прекрасно знали, как члена десятки местных богачей. Как та женщина его окрутила — один бог знает, но факт оставался фактом, и через полгода мы въехали в его прекрасный загородный особняк. Та женщина порхала бабочкой, радуясь наконец-то приобретенной роскоши и богатству, а я мрачно оглядывала темные углы, прикидывая, где же я буду прятаться в случаях непредвиденных. А случаи, в виде деток этого богача, смотрели на меня волком и не обещали ничего святого и светлого. Лишь боль, муки и страдания. Я отчетливо видела, как эти дети Франкенштейна облизнулись и обменялись красноречивыми взглядами. С одной стороны, я понимаю их: какая-то стремная баба в их мать играет, да еще и дочь с собой приволокла. А с другой стороны: я тут абсолютно не виновата, и если хотят мстить — пусть мстят этой конченной. Я даже помогу, если позовут. С той женщиной у меня лет с десяти был разговор крайне короткий: примерно в то время она свалила первый раз, прихватив сестру. Потом, конечно же, когда украденные у отца деньги кончались — они возвращались. И отец принимал. И я никогда не понимала почему. Со временем такие исчезновения начали происходить все чаще и длиться все дольше. И если сначала отец пытался спрашивать, пытался поговорить и выяснить, в чем же причина, то потом… Потом он просто сдался, благодаря ее хотя-бы за то, что вернулась. Я никогда особо не тянулась к этой женщине, я всегда была папочкиной дочкой. И если Настя всегда тянулась к матери, почему-то намеренно избегая отца, то я же, наоборот, всегда старалась кругом обходить мать. Но отец любил ее. Любил эту ужасно вульгарную женщину с огромными ресницами и всегда красными губами, которые оставляли на мне отпечаток после каждого ее возвращения. Целовала она меня только в эти моменты. Отец любил ее. Поэтому и всегда принимал обратно. И я всегда спрашивала: «За что же ты ее любишь? Что в ней такого невероятно особенного, если даже я, родное дитя, полюбить ее не могу?». Отец всегда смеялся. Смеялся и трепал меня по голове, приговаривая: «Любимых не выбирают. Мы не можем по желанию влюбиться в кого-то или разлюбить. Любовь — как квантовые частицы — ужасно непредсказуема!». Эта шутка казалась ему до безумия смешной. В детстве я фыркала что-то вроде: «Если любовь вот такая — то я лучше умру в одиночестве!». А потом я просто перестала спрашивать. Потому что не хотела ковырять эта ужасную, сочащуюся гноем рану. А потом отец слег с раком в терминальной стадии. Он начал медленно умирать, а мать, пронюхав всю ситуацию, схватила под мышку обожаемую ею дочурку и упорхнула бабочкой. И это было отнюдь не я. Я осталась с отцом наедине. Они пропали на полгода, за которые отец сгорел, и вернулись на все готовое. Спустя почти шесть месяцев, чтобы забрать меня к своему новому мужику. И это то, за что я никогда в жизни ее не прощу, не смотря на то, что отец завещал мне если уж не любить, то хотя бы уважать эту женщину. Грязь под ногтями достойна большего уважения. Но в промежутке… В промежутке за лежачим, полумертвым отцом ухаживала я. Ни она, ни сестра, которая была моим отражением, ни разу не позвонили. Не было ни одного сообщения. Она ни разу не скинула ни копейки. Ничего. Совсем. Они пропали, будто их никогда и не было. А я осталась с умирающим отцом. Лежачие люди очень сильные, и, в моменты особо сильного бреда, мне очень крепко прилетало от отца. Иногда он сползал с кровати, и мне приходилось затаскивать его обратно. Горшок, купание, пролежни… Гниющие половые органы отца перед моими глазами, червоточины пролежней на боках, горькие слезы и мольбы о смерти — все это было моими лучшими друзьями на протяжении долгих шести месяцев. И я точно знаю, как пахнет смерть. Папа начал источать этот сладковатый запах за неделю до того, как он скончался. Он покрывался пятнами и гнил изнутри. И мне нельзя было плакать, потому что тогда он тоже начинал скорбно подвывать мне в такт, а это было невыносимо. И за пару часов до того, как сделать последний вдох, отец крепко держал мою руку. Он был в сознании, его ум был крепок как никогда, и он улыбался, потому что обезбола в нем было больше, чем крови, и он попросту не чувствовал всепоглощающего ужаса, что окутывал меня с ног до головы, пропитывая собой даже волосы. Мы оба знали, что будет дальше. В последние минуты папа был собой — тем самым улыбчивым отцом, с которым я перебирала движки мотоциклов и училась на них кататься. Тем самым папой, на коленках у которого я познакомилась с ядерной физикой и астрономией. Тем самым папой, с которым я освоила школьную программу лет за пять… В последние минуты своей жизни он был моим любимым папочкой. Живым и улыбчивым. Он улыбался мне, и гладил ослабшей, пахнущей гниющим мясом рукой по щеке, стирая слезы, и просил улыбаться. Всем назло. Даже когда больно и тяжело. Всегда и всем улыбаться так, как я улыбалась ему, потому что нет ничего хуже, чем улыбка твоего врага. — Тебя назвали Ариадной, но для меня ты всегда будешь маленькой Адой, ведь в твоих глазах я всегда видел вечный огонь преисподней. Странно, что это были последние слова отца. Странно, что я запомню их на всю жизнь. Странно, что эти слова станут моим самым главным девизом по жизни. И когда отец умер… я вздохнула с непередаваемым облегчением. Огромный особняк живет своей жизнью: его вены-коридоры тянутся тремя этажами и кончаются чердаком. По ним снует туда-сюда разная прислуга. Я не понимаю этого от слова совсем: они мусор за собой вынести не могут? Или ужин приготовить? Личный повар, горничные, штат охраны… Это все было за гранью моего скромного понимания, потому что я привыкла сама за собой стирать трусы и готовить еду. Рассвет дребезжал где-то за горизонтом. Его первые лучи начинали потихоньку облизывать крыши домов, а мне все не спалось. Я не могла уснуть в доме, где все было мне чуждо. Где все меня ненавидели. Где каждый стремился тычком указать мне моё место. И, видит бог, я терплю только потому, что если я начну — я уже никогда не остановлюсь. Утро уже вошло в свои права, а я сидела на кухне и ела горячие тосты с кофе. Шоколад, арахисовая паста и бананы создавали между собой дивное сочетание, которое буквально таяло во рту, заставляя меня жмуриться от наслаждения. Утро было не таким уж поганым. Ровно до тех пор, пока эти святые дети не вторглись в мое пространство. Григорий и Таисия. Они были погодками от первого брака и вели себя, словно однояйцевые близнецы. Наверное, так должны были вести себя мы с Настей. Но, слава теории струн, что мы никому ничего не должны. Забота близких была прекрасным чувством, но от этой парочки прямо-таки веет инцестом. Маленькие мои Ланнистеры. Шутка вышла, как по мне, уморительная, и я еле сдержалась, чтобы не засмеяться в голос. — А почему нам ничего не приготовила?! — Тая звучит капризно, максимально озлобленно. Крысится на максималках, пытается выставить меня своим главным врагом. — А с какой стороны я похожа на прислугу? — Я стараюсь не улыбаться во всю ширь рта, но настроение стремительно ползет вверх, потому что если Ланнистеры ограничатся такими мелкими нападками — моя жизнь будет чуточку поприятнее. — Давайте мы обкашляем этот момент, как взрослые и половозрелые люди: постель с вашим отцом делю не я, а Лиза. Может, правильнее направить свой гнев на нее, а со мной остаться приятными друзьями? — Ты называешь ее по имени? — Гриша присаживается напротив меня и наливает себе в кружку кофе из кофейника. А потом подливает и мне. Божечки, это что, начало нашей прекрасной дружбы? — Она пока не дослужилась до того, чтобы я называла ее матерью. Да и вряд ли когда-нибудь дослужится. Пока она медленно, но верно идет к званию «эта женщина». — Совсем обезличено, — бросает он, жестом подзывая Таю присоединиться к нам, но младшенькая только гневно топает ногой и убегает в недра огромного дома. Клянусь, даже если бы я захотела: я бы в жизни никогда ее тут не нашла — слишком уж огромен был этот дом. — Мы свою мать почти не помним — она умерла, когда родила Алису. Это еще одна наша сестра, ей шесть. В этом году она с нами пойдет в школу. — О, а почему я ее еще не видела? Мы тут околачиваемся уже неделю. — Она у бабушки лето проводит. Вернулась только сегодня ночью, так что по пути в школу и познакомишься. — Он улыбается вполне дружелюбно, подливая мне еще крепкого кофе, и я немного успокаиваюсь, потому что конфликты — последнее, что мне сейчас надо. — Миленько. Люблю детишек. А где та, что как я, только на порядок тупее и не такая красивая? — Ты про Настю? — Он чуть морщит орлиный, очень красиво смотрящийся на нем нос, делая глоток из кружки. — Мы не особо хотим с ней общаться. Она какая-то… — Еблановатая? — подсказываю я, когда он не может подобрать слово. — Типа того. Просто знаешь, мы иногда понять не можем: кто спит с отцом — она или все-таки ваша мать. — Не удивлюсь, если обе. — Да я тоже. Мы переглядываемся, и почему-то мне кажется, что мысли о том, что мы подружимся, проскальзывают у нас обоих. На самом деле, мне было все равно, где жить. И с кем жить. Я прекрасно прожила бы в нашей с отцом квартире до совершеннолетия, потом загнала бы ее за копейки, сняла деньги с отцовского счета и свалила. Но решение принимала не я. Плюс, живя с ними, можно не только не тратиться на еду, но и немного постряхивать деньжат с них. За моральный ущерб, так сказать. Мать как-то обмолвилась, что хочет поскорее продать отцовскую квартиру. И, видит бог, я визжала, как радостная свинка, когда она узнала, что не имеет права ровным счетом ни на что. И Настиного имени в завещании тоже нет. Единственной наследницей была я. Все движимое и недвижимое имущество, все счета, всё! Все было заморожено до моего совершеннолетия. И всё это доставалось только мне. Клянусь, в момент, когда та женщина, узнав обо всем, металась раненым зверем по пустующей квартире, все еще пахнущей отцовской смертью, я видела, как растут рога у меня на голове. Сатана мог бы позавидовать моей злорадной улыбке. — Ада? — А? что? — Я испуганно дернулась, потому что совсем ушла в свои мысли, и во все глаза уставилась на зовущего меня парня. — Что такое? — Если не выйдем сейчас — мы рискуем опоздать в школу. — Погоди, в смысле «опоздаем в школу»? Я вас еще и в школу провожаю? Гриша смотрит на меня, как на конченную, и ждет какого-то продолжения фразы, но его не будет, потому что вопрос вполне конкретный. — Ариадна, ты же моя одногодка, и отец, по просьбе твоей матери, записал тебя в мой класс. — Глаза закатились с такой силой, что, кажется, я увидела свой мозг. Тяжелый вздох вышел каким-то совсем уж обреченным. — Что-то не так? — Да все так, дорогой. — Я махнула рукой, положив голову на столешницу. — Проблема в том, что я уже закончила школу. Еще два года назад. Но откуда бы ей это знать. Их отца и «той женщины» уже не было на месте, поэтому устроить разбор полетов не получилось, оставалось лишь уповать на то, что вечером они вернутся, и я буду орать на ультразвуке, чтобы меня услышали. И хотя идти в школу мне и не хотелось, остаться дома не позволила суровая няня, которая буквально насильно вытолкала меня из дома: на мои слова, что если она хочет, чтобы кто-то пошел в школу, то она может сделать это сама — с ее горилоподобной рожей ей будет полезно, женщина схватила меня за плечо, сжимая до синяков, и вытолкала за дверь. — Ладно, хорошо, — улыбаюсь, потому что карт-бланш на херовое поведение получен, — я тут всем вам сладкую жизнь устрою. Поехали, Гриш. Так уж и быть, посмотрю, чему там сейчас учат в ваших школах. — А ты реально прям закончила школу? Но как такое возможно? — Мы сидим все втроем на заднем сидении. Тая жмется к Грише, смотря на меня так злобно, будто я прямо сейчас заберу и съем ее дорого братца-кролика. Я лишь усмехаюсь в ответ на ее взгляд. — Прошлая школа была для особенных детей. Там почти все были на грани гениальности, и мы ускоренно изучали школьную программу. По факту: мы прошли её лет за восемь. Еще два года мы уже углубленно изучали предметы университетских уровней. Я вообще должна была быть уже на втором курсе. Я просто хотела немного отдохнуть после школы. Поискать немного себя, побыть с отцом. Такие житейские мелочи. Нас готовили в людей будущего. — А почему тогда ты не можешь принимать за себя решения, если такая умная? — Тая сверкает глазами из-за братского плеча, и я даже не могу испытывать негатива к этому комочку иголочек, потому что прекрасно понимаю, что она чувствует. — Мы с отцом решили не проходить мою эмансипацию. Проблем быть не должно было, но папа внезапно умер. Такое, знаешь, иногда случается. — Улыбаюсь ей самой мирной улыбкой в своем арсенале, и Тая прячется за братом, но перемену в ее глазах все же успеваю заметить. Теперь она понимает, что в принципе мы с ней дико похожи. Сразу лучшими подружками мы точно не станем, но фундамент, как минимум, заложен. Вот так свои проблемы решают взрослые люди. По крайней мере, мне так казалось. Запах пота и хлорки оглушал. Мы с отцом часто нюхали всякие реагенты, чтобы различать их на запах. Это была такая игра, в которую я всегда выигрывала. Ну, или отец мне мастерски поддавался. Я морщилась от этой кислотной смеси запахов: резина, известка, мел, металл… Вся эта мешанина накрыла меня с головой. Я ненавижу это проклятое дезориентирующее состояние. Как правило, человек опирается на два своих чувства: первичное — зрение, вторичное — слух. Дальше люди развивают третичное чувство — обоняние. Для меня оно было основополагающим, потому что в опытах ориентация на слух и зрение не помогала. Запахи могут рассказать очень многое. Еще один ориентир: вкус, которым я старалась максимально пренебрегать. Вкусовые рецепторы, в принципе, очень легко обманываются, в зависимости от внушаемости человека. Мы с отцом проверяли у него на работе: завязывали лаборанту глаза, говорили, что кладем на язык сладости, и просили рассказать, что он чувствует. Первые пару раз действительно были разные сахариды. А потом я, в качестве шутки, положила ему на язык жгучий перец. Боль он почувствовал лишь когда мы с отцом, смеясь, развязали ему глаза. Человек очень легко обманывается. Иногда даже не приходится прилагать усилия. И последнее ориентирующее чувство — тактильность. Так ориентируются слепые. Как правило, за счет отсутствия ведущего зрения, у них обостряются слух и обоняние. И тактильность становится их путеводителем. Но и это чувство бесконечно просто обмануть, так что я предпочитала доверять лишь тому, что вижу, слышу и ощущаю. И здесь, в этой мешанине запахов, я становилась полностью слепой, потому что получалось ориентироваться только на слух и зрение. Неполноценность моей картины мира выводила меня из равновесия, но с этим, по крайней мере, можно было жить. — Лариса Анатольевна! — Гриша ловит женщину буквально за рукав, от чего она дергается, хотя и пытается не подавать виду. Ее запах пота сразу усиливается. Человеческое тело многогранно и до сих пор не до конца изучено. Феромоны в человеческом поте могут рассказать об испытываемых им эмоциях. Так мы с отцом познавали мир. И это, клянусь, было самым увлекательным действием за всю мою жизнь! Я полной грудью вдыхаю ее запах, и мои брови влетают от удивления: я чувствую возбуждение. Сладкое, томное тягучее, словно карамель, возбуждение. И они делят это возбуждение на двоих. Не засмеяться в голос получается с большим трудом. –Это Ада Змеевская, новенькая из моего класса. Что нам надо делать? Она с трудом отнимает взгляд от его лица и концентрирует его на мне. Яркое возбуждение начинает потихоньку угасать, и женщина приходит в себя, даже отстраняя руку моего нового «братишки». Она поправляет очки, стряхивает с себя последний налет запаха и приобретает былую уверенность педагога. Слабенького, конечно, если спит с ребенком, но не мне судить. А если уж быть совсем честной — мне глубоко все равно. Пусть тот, кто без греха, первым кинет в меня камень… — Да, я помню, ты говорил о ней. Ада, документы все уже готовы, так что ты спокойно можешь приступать к обучению. — А что, дорогая Лариса Анатольевна, — я обнимаю руку дернувшегося Гришу, прижимаюсь к нему всем телом и смотрю на то, как собираются морщинки раздражения на ее лбу. Какая милота, — если я скажу вам, что окончила школу уже пару лет назад? У меня есть подтверждающие бумаги и два диплома. Даже медалька. Золотая. Она, правда, покоцанная — мне нужен был слав золота и никеля, но товарный вид все еще имеет. — Мой заискивающий тон не нравится ей, она чувствует опасность. Как женщина, конечно, не педагог. Первобытными инстинктами она понимает, что на ее территории новая самка. Более уверенная, более молодая, более дерзкая. В ее охотничьих угодьях новый хищник, и это заставляет ее животную натуру напрячься: я вижу, как заостряются ее скулы, учащается дыхание. Она пахнет агрессией. Люди — те же животные, только с противопоставленным большим пальцем. — Увы, в этом случае мы ничего не можем тебе помочь. Ваш отец изъявил четкое желание вашего обучения в этой школе. — Она говорит сквозь зубы, не сводя взгляда с потерянного парня и моей груди у его рук. Ей не нравится. Она чувствует во мне опасность. Как же интересно и занимательно! Если я и буду ходить в эту шарашкину контору, то точно не ради знаний, а вот таких вот маленьких аттракционов. — Он мне не отец, — и я даже не пытаюсь ей намекать. Я мило и дружелюбно улыбаюсь, но прижимаюсь к парню все ближе и сильнее, и он уже просто не может не смотреть. Он пахнет возбуждением. Крепким, юношеским возбуждением и волнением. Какой же приятный аромат. — А он мне не брат. — А вот теперь — намекаю. К сожалению, она не может броситься на меня. Не может схватить меня за волосы и оттаскать прямо здесь, посреди школьного коридора, между снующими туда-сюда малышами. И человеческая ее часть это прекрасно понимает. Но звериная… животное внутри ее рычит и скребется когтями, обещая вырвать и сожрать мое сердце. Как же весело и занимательно! В прошлой школе у меня не было таких развлечений: все были слишком заняты собственным будущим и гениальным настоящим, развлекаться удавалось только у отца на работе, да и то я всегда получала нагоняй. А здесь… Здесь целый класс подопытных мышей, которые будут бегать за несуществующим сыром по огромному лабиринту, стоит только поманить… Я уже предчувствую грандиозное шоу! Класс пестрил запахами. Я почти чихнула от ударившей в нос химозы. Дешевые подделки, выдаваемые за оригиналы, духи, дезодоранты, даже запах дешевой резины, из которой делали подошву для обуви, можно было уловить в этом классе, но вот настоящих, естественных запахов было очень мало. Люди маскируют их под духами, дезориентируя людей, подобных мне. Какая жалкая посредственность. Я брезгливо морщу нос, пряча свою реакцию на стаю за плечом Гриши. Чувствую, еще не раз за это время он сыграет мне прекрасным живым щитом. Что бы «ученые» на телеэкранах не говорили, но люди все еще животные. Стадные животные. И стадо всегда чувствует, когда приходит хищник. Хотя, наверное, я тоже не до конца права: есть хищники, а есть жертвы, так что можно сказать, что в классе всегда есть стадо и Стая. Стаю всегда видно издалека: они сидят кучкой, громко смеются, привлекают к себе максимум внимания и будто бы сияют. Ну, им так кажется. И, как и было завещано миром животных, у каждой стаи есть вожак. Альфа-самец. Самый сильный и крупный. Самый красивый, харизматичный… Вершина пищевой цепочки, одним словом. Перечислять всё его великолепие даже мой блистательный ум устанет. И у каждого альфа-самца должна быть его альфа-самка. Сука, по-собачьи. Самая сильная болонка, которая даст максимум потомства. Деторождение мы, конечно, в нашем живом уголке не рассматриваем, но факт силы, власти и прочих атрибутов верховодства — вполне. Основная проблема заключалась в том, что у местной альфа-самки была страшненькая, по материнским заветам неумело, но ярко накрашенная морда, до боли похожая на мое лицо. Они почему-то обе считали, что чем больше на тебе бирюлек, и чем ярче ты накрашена — тем ты привлекательнее. Увы, в реалиях адекватных людей это работало совсем наоборот. Стадо же… Про стадо обычно и сказать нечего. Они просто кучковались вместе, ведь матушка-природа сказала, что «вместе мы — сила.». Хотя, здесь есть доля истины: дикие быки в стаде способны забить стаю охотящихся на них львов. В этом-то и прелести стада. Минусы, конечно, заключаются в том, что если один упадет с обрыва — остальное стадо пойдет за ним. У них просто нет выбора: это — часть их инстинкта. Голос Гриши вырывает меня из водоворота мыслей о природе, погоде и прочих неурядицах. Он разговаривал с молодым мужчиной, и я почти облизнулась от того, насколько этот пышущий здоровьем и силой парень был в моем вкусе. Клянусь, я еле успела сглотнуть набежавшую слюну, прежде, чем он заговорил и обратился ко мне: — Класс, усаживаемся на свои места. Поздравляю вас с началом семестра и ознаменую прекрасную новость: с этого дня в нашей дружной семье будет прекрасное пополнение. Это — Ариадна Змеевская, и теперь она будет учиться с нами. Настя вздрагивает всем телом. Я вижу, как начинает дрожать ее спина, и как дергается ее тонкое и никчемное тело. Она разворачивается, попутно задевая альфа-самца, сидящего рядом, и во все глаза смотрит на меня. Не улыбнуться родной сестрёнке-близнецу я просто не могу, поэтому растягиваю губы, по завету папочки, во всю ширину возможностей. Что ж, возможно, обучение в этой школе будет не таким скучным. Будем считать, что это маленький социальный эксперимент. — Ариадна, может, расскажешь немного о себе? — Мужчина улыбается мне максимально доброжелательно, располагая к себе, как к педагогу. Будет жаль, конечно, если у него будут проблемы, но я просто не могу пройти мимо этого прекрасного в ширине своих плеч мужчины. Меня аж всю передергивает от накатившего возбуждения. Хочу. — Можете звать меня просто Ада. — На мой мягкий и тягучий голос оборачиваются и все остальные. Это часть их психологии: до того, как я заговорила, я была пустым местом. Теперь у меня есть голос. Голос, в котором они чувствуют эмоции. Слух — очень важный орган чувств. С помощью слуха мы можем уловить эмоции человека рядом. И так же можно легко этот слух обмануть, расположить к себе. Человеческая психология проста, как три копейки. Сейчас они реагируют на томность и сексуальность в моем голосе, поэтому все их внимание теперь принадлежит мне. — Я буду бесконечно рада учиться с вами. Надеюсь, я смогу найти здесь достойных друзей, — и я не могу удержаться от мимолетного взгляда в глаза парню моей драгоценной сестренки. Заинтересованность и наглая ухмылка. Какая прелесть! — И не только. Но конечной целью моего здесь пребывания, конечно же, будет этот милый и прекрасный учитель. Давно хотела себе такого. Мой голос, словно мед, льется и тянется, играя ровно на тех душевных струнах, что мне нужно, и мужчина даже прокашливается перед тем, как отправить меня на свободное место ровно позади местного альфы. Он ухмыляется, скалится мне, показывая зубы. Возможно, он считает, что он непомерно сексуален, но в диком мире демонстрация зубов — признак агрессии. И лучшая стратегия с такими самоуверенными дурачками — хамство и игнор. Они любят строптивых. Думают, что могут сломать их. — Ада, — он оборачивается ко мне и звучит заинтересованно. Даже запах его чувствуется с интересом. Он пытается завоевать территорию. Пометить меня. Какое занимательное «в мире животных». — Милое имя. — Я и сама — тоже просто прелесть. — Я улыбаюсь ему, но звучу максимально незаинтересованно, и вижу, как его цепляет. На самом деле, мне нужен конфликт, чтобы меня пересадили поближе к тому прекрасному Аполлону за учительским столом. Настя напряжена до предела. Она ломает уже второй по счету карандаш, но ее парень совершенно не обращает на это никакого внимания. Его взгляд устремлен в район моих выступающих ключиц — ровно туда, где видно грудь, но оскорбляться за это еще рано. Ему нужно заинтересовать меня. Он просто обязан сделать это, чтобы я примкнула к его прайду. — Меня зовут Ариан, — он протягивает мне руку, и я еле сдержала себя от смеха, ибо одно из значений имени Ариан — львиный. Теперь понятно, почему его шайку я окрестила прайдом. — Но ты можешь звать меня просто красавчик. — Ада, — я отвечаю на его рукопожатие, крепко сжимая его ладонь, давая прочувствовать мое тепло. — Но ты можешь звать меня своей госпожой. Ариана пронимает — его рука начинает медленно подрагивать, зрачки расширяются, и я начинаю чувствовать легкий шлейф возбуждения. Его возбуждение пахнет отвратно. Слишком сладко: будто прокисшие яблоки — того и гляди поползет плесень по рукам. Мерзость. Но этого вполне хватает для реакции Насти. Она всегда была глупой. Недостаточно интересной. Наверное, поэтому она пришлась по душе именно матери. А глупые люди всегда импульсивны. Вот и теперь, поведясь на провокацию, она на глазах у всего класса повалила меня на пол. Оглушительно громко упал стул, оглушительно громко визжала она проклятия в мою сторону, и оглушительно громко вертелось все вокруг. Она успела лишь слегка разбить мне губу, прежде чем ее буквально отшвырнул от меня Ариан. Кто бы мог просто ожидать. Я раньше часто дралась. Мне нравилось провоцировать окружающих на конфликты и выходить из ситуации жертвой, поэтому я буквально позволяла себя избивать. Отец всегда смеялся над тем, какая я побитая — он никогда не ругал меня за такое, считал, что так я познаю мир. Определенное зерно правды в этом было, но скорее я проверяла этот мир на прочность. Видя меня, отец картинно восклицал «Боже!», а я, чуть усмехаясь, всегда отвечала «Видел бы ты других.». Потому что им всегда доставалось больше. Вот и сейчас я крепко сжимала в руке часть Настиных крашенных волос. Нормальную такую часть, кстати, я даже сама удивилась. Оставалось лишь только сыграть удивление. На момент, когда учитель подлетел к нам и упал передо мной на колени, я упорно размазывала слезы по лицу, мешая их с кровью из губы. И, увидев его перед собой на коленях, я словно маленькая девочка протянула руки к мужчине. Сработал инстинкт защитника: секунда, и я уже прячусь на его широкой груди, продолжая всхлипывать и дрожать от страха. На грани моего слуха Ариан орет на напуганную своим же поступком самку, и дергает ее за локоть, прерывая любые оправдания, а здесь, прямо у всех под носом, наш прекрасный учитель гладит меня по голове и тихо шепчет слова успокоения мне на ушко. Я едва-едва касаюсь губами его шеи, выговаривая скромное «спасибо», и немного отстраняюсь, продолжая всхлипывать. Его прекрасные скулы покраснели в тон моему кардигану, и я сейчас буквально кончу от того, как великолепно это выглядит! Он едва-едва пахнет возбуждением, но этот запах быстро пропадает, когда мужчина понимает, в какой ситуации мы находимся. Он встает сам и протягивает руку мне, помогая подняться. — Гриш, отведи ее в медпункт, пусть ей там обработают губу, а остальные — возвращаемся на свои места. Кажется, лекции о вреде насилия нам все-таки не избежать! — Мужчина возвращается на свое место, а я медленно бреду за ним под руку с Гришей. — Кстати, Ариадна. — Он окликивает меня буквально в шаге от выхода из кабинета. — Меня зовут Ян Викторович, я твой классный руководитель и учитель математики. — Ох, я обожаю математику! И кажется, мы оба понимаем, что говорю я сейчас вовсе не о школьном предмете.