Непобедимая ты

Медкабинет пах хлоркой и отчаянием. На удивление, у многих людей больница ассоциируется с плохими новостями, соответственно, вид больницы или врачей подсознательно вызывает страх, панику, а иногда и агрессию. Это словно условный рефлекс как у собак Павлова: больница — значит боль. Медсестры на месте не было — заходи, бери любые таблетки, грызи градусники, получай несметное удовольствие от вседозволенности. — Какая досадная халатность. — Цыкаю языком, начиная рыться по ящичкам в поисках какой-нибудь мази, спирта или хоть чего-нибудь. — Какая страшная оплошность! — Ну что это было? — Гриша смотрит на меня неодобрительно. Еще чуть-чуть, и он тоже начнет цокать языком. Интересно, получится заставить его делать это в такт мне? — Что за цирк с Арианом? Я думал: хоть ты не поведешься. — А на что там вестись, Гриш? — нужная мазь нашлась в шестом по счету ящике, беспорядочно заваленном таблетками. Это был сложноватый квест — приходилось открывать каждый тюбик и нюхать, пытаясь понять: есть ли там нужные мне компоненты. — Внешность у Ариана вашего до боли заурядная, ум у вашего Ариана ниже среднего, харизмы у вашего Ариана и подавно не было. Но тело он себе слепил, кончено, да — под стать вожаку. А как иначе он будет наглядно демонстрировать свою силу? Никак. Ума-то нет. — Ты в курсе, что говоришь сейчас максимально странные для понимания вещи? — А ты в курсе, что если твоя Лариса и дальше будет так явно демонстрировать агрессию ко всем окружающим тебя девушкам, факт того, что ты потрахиваешь училку вскроется в самое ближайшее время? — Откуда ты?.. — Гриша напряженно сглатывает. Вся его спесь мигом слетает, надменность тоже прячется где-то, очевидно, где-то сзади, и он даже делает пару шагов назад. Мазь эта на запах была до дикости отвратной, но губу надо было чем-то продезинфицировать, иначе потом не отделалась бы от мысли, что занесла туда какую-нибудь заразу. — Все очевидное — невероятно. Невероятно просто. Ее тело издает характерные сигналы, когда она находится рядом с тобой. Возможно, она даже сама этого не замечает, но я бы на вашем месте обсудила соблюдение субординации хотя-бы в школе, иначе вас быстро растащат по разным углам: тебя в другую школу, а ее в какую-нибудь женскую колонию. Так что обкашляйте этот вопрос. И чем раньше — тем для вас лучше. — Я улыбаюсь парнишке порванной губой, от чего она неприятно засаднила. — Ты ведешь себя, как конченная. — Он еще ничего не понимал. Совсем не догонял смысла происходящего. Но он потихоньку начинал чувствовать опасность. У всех животных есть эта черта — они за секунду до начинают чувствовать хищника рядом. Может, это шестое чувство, а может, неловкость охотника. Но Акела не может мазать так часто, так что я все-таки склоняюсь к пресловутому шестому чувству. Но нет. Парень, словно зебра на водопое, начал настороженно поднимать уши. — Слышу я это еще чаще! — Гриша отступает чуть назад, но тут же берет себя в руки, ведь он же мужик — сильный и смелый. Он не может бояться какой-то девчонки. Но, будем честны, конкретно этой девчонки ему и следует бояться. Мы возвращаемся в класс спустя пару минут — за вещами. Все уже разбежались по своим домам-делам, а мы остались одни посреди этого оазиса могильной тишины. — Тебя это не пугает? — Спросил Гриша, пока я на коленях искала серьгу под шкафом — выскочила, видимо, зацепившись за что-то. — Что именно? — Тишина. Мы будто совсем одни на всем свете. Последние люди на земле. Это так жутко. Мысли об этом вызывают у меня какой-то первобытный трепет. — Ты боишься остаться совсем один? — Боюсь. — Зря, — усмехаюсь я, засовывая руку под шкаф по самое плечо. Приходится почти не дышать, лишь бы не чувствовать этот смердящий запах мокрой пыли и стухшей воды. Мне срочно нужны какие-нибудь подкладки в нос, иначе я сдохну раньше, чем доведу всех до греха. — По поим расчётам, оказаться последним человеком на земле не так уж и плохо. По крайней мере, люди типа Ариана и Насти сдохнут в страшных муках, а уже это не может не радовать… О, господи, вот ты где! — Серьга наконец-то оказывается у меня в руках и я, выпрямившись, наконец-то набираю в грудь побольше воздуха. Надо реально как-то решить вопрос с запахами. — Можем идти домой? — Гриша соскакивает с парты и протягивает мне руку, видимо, за моим рюкзаком. — Конечно, Гриш. Мы свободные люди. Мы можем идти куда угодно. Ты — домой, я — по своим делам. И всем счастье. — Часы на запястье подсказывали, что я безбожно опаздывала и, скорее всего, меня сегодня будут ругать. Мысль о неминуемом наказании почему-то приводила меня в сказочный восторг! — Ты что, не едешь домой? — В глазах парнишки почему-то стоял какой-то около священный ужас, что позабавило меня еще больше. Я еле удержалась от того, чтобы потрепать его, всего такого милого, за щечку. — Конечно не еду, Гриш, — и я все-таки не удерживаюсь и зарываюсь пальцами в его уложенные волосы. — У меня, видимо в отличие от вас, есть личная жизнь. И очень стабильная. И даже переезд к вам этого никак не испортит. — Но отец… — Может идти нахуй. — Я улыбаюсь парню, в его глазах подписывая себе смертный приговор. Мой принц на черной тачке ждал меня аккурат у ворот школы. Антон был просто невероятно прекрасен в своей аккуратно созданной небрежности, а сигарета в зубах придавала ему нереальный шарм. — Ты можешь идти домой, Гриш. Я после сама доберусь. — И я убегаю, не дав парню сказать и слова. Я оказываюсь у него на шее даже быстрее, чем предполагала. Прямо с ногами запрыгнула на него и прижалась всем телом. — Я соскучилась. — Я тоже. Нам нужно было насладиться этим моментом близости. Знакомство с Тошей было шапочным. Мы просто увиделись на какой-то встрече, куда нас притащили родители, пара фужеров и вот мы уже в мужском туалете, я у него на плечах, а между нами лучший лишь его язык, который, по факту, был во мне. И тогда, поправляя платье после него, я думала, что больше мы точно не встретимся. Но вот прошло больше двух лет, а мы лежим рядом — голые и довольные. — У тебя там телефон разрывался. — В курсе. — Я лениво валялась на его животе, в полной мере наслаждаясь его присутствием — Тоше редко удавалось выбраться в другой город ко мне. Работа, учеба, личная жизнь — все это занимало у парня немало времени, когда встретиться все-таки удавалось — это были чуть ли не лучшие минуты оргазма в жизни. — Но это их проблемы. Я предупредила, что дома буду поздно. То, что они абсолютно не умеют слушать — не мои проблемы. — Ты особенная, Ада. — Он заправляет прядь моих волос за ухо, а я морщусь от того, что он тревожит сладкую послеоргазменную негу. — Ты очень особенная. В этом твое проклятье. — Иногда ты говорить в точности, как папа. Это ваше сходство вызывает у меня странный Эдипов комплекс, от чего спать с тобой с каждым разом хочется все меньше и меньше. — Маленькая проклятая Ада, — его голос звучит зазывающе, и я понимаю, что близится второй раунд. — Где же твое место? — Рука ползет по моей голени вверх, к бедру, а потом ныряет между ягодиц, собирая и размазывая естественную смазку. — Когда ты найдешь своего человека в этом мире? — Я свой человек, — я переворачиваюсь на спину и закидываю ноги ему на плечи. Он готов ко второму заходу. Мне даже начинает это нравиться. — И больше мне никто не нужен. Каждая разлука с Тошей сопровождались иррациональными чувствами тоски и потери. Будто стоит ему выйти за эту дверь, и он навсегда исчезнет из этого мира. После каждого его ухода я еще долго стояла, прислонившись лбом к двери, вдыхая еле заметный запах его духов. Странное щемящее чувство, что выворачивало меня изнутри. Потому что мы оба понимали, что именно этот раз может быть последним. Что, возможно, стоит этой двери закрыться, и мы больше никогда не увидим друг друга. Каждый наш диалог заканчивался примерно одинаково: — Заметь, я никогда не предлагаю тебе остаться. — Он всегда провожал меня взглядом по квартире, когда я собиралась уйти первой. — Потому что ты знаешь, что я никогда не соглашусь. — Бросала я всегда в отмашку. И мы оба это прекрасно понимали. — Жене привет, Тош. Мне всегда казалось, что я не умею привязываться. Что все эти смешные человеческие чувства просто не по мне. Не знаю, дело ли в сексе или в том, что Тоша — последнее связующее звено между мной и мертвым отцом, но с ним у меня всегда была особая связь. Она была похожа на ту, что была с отцом… но только с сексом… — Странные мысли иногда посещают мою голову, — усмешка не сходит с моих губ, пока я провожаю взглядом отъезжающую машину из окна Тошиной квартиры. У меня даже был ключ от нее. Она была моим перевалочным пунктом. Маленьким оплотом моей безопасности. И жена Тоши была абсолютно не против. Кожа и волосы все еще хранили наши запахи, когда я перешагнула порог не своего дома. Я, безусловно, могла бы остаться жить у Тоши. Конечно, это был бы самый просто вариант. Проблема заключалась лишь в странном желании отца помирить меня с той женщиной. Соответственно, и в завещании он указал, что до совершеннолетия я должна делить дом с ней, если хочу получить хоть копейку. А я хотела, потому что если уж и делать карьеру блистательного ученого и гения этого поколения, то с деньгами. Большими деньгами. Иначе никак. Странное чувство ужасной неправильности выворачивало меня наизнанку. Мне не хотелось находиться в этом проклятом доме. Не хотелось видеть этих людей. Не хотелось слышать «Юная леди» неприязненным голосом нового трахаля той женщины… Что? — Юная леди! — Он уже буквально кричал мне в лицо, разозленный моим игнором. Все семейство собралось посмотреть на этот цирк с конями. Все смотрели на меня осуждающе, и лишь Гриша виновато прятал глаза. — С кем вы уехали после школы? — А с чего бы это должно тебя волновать? — Ухмылка сама набивается на губы. Он пахнет агрессией, неуверенностью, страхом. Смешной, маленький, ничтожный человечишка. Ты абсолютно бесполезен для этого мира. Маленькая худощавая кучка человеческого биомусора. — С чего? — Он буквально давится своим возмущением, а потом орет мне в самое лицо. — Ты должна быть дома сразу после школы! — Кому? — Все еще с улыбкой, потому что это все действительно очень смешно. — Мне! — За что? И он снова давится своими криками, потому что ответа у него попросту не было. До чего же забавно! — Позволь мне прояснить тебе кое-что: ты мне никто. Все вы мне тут никто. Она, например, — бросаю взгляд на ту женщину, заставляя ее попятиться и забегать глазами по комнате, — бросила умирающего от рака мужчину на одиннадцатилетку… А, стойте, кажется, я догадалась! Ты что, себя моим отцом возомнил? — Смех против воли прорывается наружу. — Я повторюсь, ты мне — никто. Место моего отца уже занято. Потому что мой отец научил меня читать и писать. Рассказал про теорию Струн и пестики и тычинки в семь. Научил кататься на роликах и собирать автомат. Мой отец умер у меня на руках от рака пару месяцев назад. Я лично его похоронила. Мой папа воспитал во мне великолепного человека. Вот таким был мой отец. А ты — хуй с горы. Ничего личного. И воспитывать меня тоже не надо. Меня уже воспитали. И я разворачиваюсь, чтобы уйти к себе в комнату, но он, маленькая жертва больших комплексов, хватает меня за руку и разворачивает к себе, пытаясь нависать. От него кисло воняет потом. Реально надо найти фильтры для носа. — Ты будешь меня слушаться! — А то что? — Я даже не скрываю самодовольствия. Если он думал, что может меня запугать своим огромным грозным видом, то у меня для него очень плохие новости: после запаха гниения собственного отца я уже ничего не боюсь. — Ударишь меня? Или, может, закроешь в комнате? Жалкое, маленькое ничтожество, свой комплекс неполноценности можешь отыгрывать на своих детях, на той шлюхе, да вообще на ком угодно. Но меня ты трогать не смеешь. Иначе я вырою самую глубокую яму и похороню тебя там, где никто не найдет. Заколочу твой маленький гробик, такой же маленький и никчемный, как ты сам, и оставлю тебя подыхать в темноте… От угроз меня отвлек всхлип Таи, что пряталась за такого же напуганного брата. Перед глазами почему-то стоит лицо расслабленного Тоши и его тихий шепот «Проклятая Ада». Что ж, возможно, я действительно проклята. Со сцены всегда надо уходить на высокой ноте, вот и я, развернувшись, скрылась в отведенной мне комнатушке этого огромного, почти живого особняка. Они еще долго кричали на первом этаже, выясняя отношения, злясь на меня, пытались навязывать друг другу свои правила. Маленькие, жалкие кучки ничтожеств. Такие никчемные. Такие забавные. С каждой секундой этот социальный эксперимент начинал мне нравиться все больше и больше! Хочу-хочу-хочу посмотреть, к чему это все приведет! А еще хочу получить этого прекрасного учителя математики. Интересно, насколько быстро у него вспыхнут чувства ко мне? — Ты напугала всех. — Гриша стоит на пороге комнаты, не решаясь войти. Мне кажется, где-то в его голове плывут мысли о том, что стоит ему перейти порог моей комнаты, как тугие змеиные кольца утянут его на самое дно. Ну, в чем-то он действительно прав. — Будешь читать мне нотации о морали и вежливости? — В комнате было слишком много коробок. Слишком много коробок со всякими мелочами, слишком много всего важного, чтобы найти в нем маленькие фильтры для носа. Что ж, пластырь на переносицу и эфирное масло тоже выход. Не такой хороший, как может показаться, но выход. — Ты живешь в этом доме. Было бы неплохо, следуй ты его правилам. — Я улыбаюсь маленькому глупому Грише. — Знаешь, почему я никогда не буду этого делать? — Он вопросительно приподнимает бровь и все-таки делает шаг в мое царство, усаживаясь на одну из коробок. — Потому что я человек, Гриша. До неприличия гениальный, взрослый человек. Со своей жизнью. И я хочу прожить эту жизнь, подчиняясь лишь своим правилам. Почему я должна подчиняться чужим столь глупым правилам? А если он скажет спрыгнуть с крыши — ты прыгнешь? — Парень замялся. — Вот видишь. Всё надо подвергать сомнению. А жить надо так, как хочешь ты. Иначе ты всю жизнь проведешь в этой коробке отцовского гнёта. А что ты будешь делать, когда он умрет? Продолжишь жить так же, ведь другой жизни ты не видел. Раскрой глаза и смотри, Гриша. Раскрой их как можно шире и смотри как можно глубже, и тогда, возможно, ты сможешь хоть на миллиметр приблизиться к истине. Он переминается с ноги на ногу, будто нашкодивший ребенок, и совсем ничего не может противопоставить моим словам. Это даже жалко в какой-то мере. Очень сильно жалко. И его мне… Жалко. — Истина никогда не будет где-то рядом, Гриш. — Я подхожу ближе и заглядываю ему в глаза. Они у него прекрасного глубоко карего цвета, что абсолютно отличается от водянистого цвета глаз его папаши. Видимо, детишки в этом доме пошли в мать, что не может не радовать. А еще я вижу в его глазах мелкую искру интереса, которую можно превратить в огромный бушующий пожар. Не знаю, что подкупило меня больше: та искра в его глазах или то, что он единственный, кто в этом доме отнесся ко мне по-человечески, но я, глубоко вздохнув, сказала то, что до этого не слышал от меня никто и никогда: — собирайся, я покажу тебе реальную жизнь. С реальными людьми, у которых есть свое странное и никому нахер не нужное собственное мнение. Зато свое. И искра в глазах Гриши разгорается с новой силой. — Я вообще не понимаю, зачем мы сюда приперлись! — А я вообще не понимаю, зачем ты потащил ее с собой! — Мне лишь остается только закатывать глаза, потому что рот Таи ни на секунду не закрывался. Эфирное масло с пластыря на переносице перебивало запахи окружающего, но даже без этого я могла понять, насколько она раздражена. Когда Гриша буквально за руку ее привел ко мне в комнату, я лишь молча приподняла бровь, ожидая объяснения. Гриша долго мямлил и мялся передо мной, но в итоге лишь нервно выпалил, что она обещала растрепать все отцу, если он не возьмет ее с собой. На закономерный вопрос: «зачем ты вообще ей что-то говорил?», Гриша ответа найти не мог. В итоге, пришлось тащить их обоих. Но больше, как говорится, не меньше, и я, взяв с них строжайшее обещание ничего никому не рассказывать, взяла их с собой. Конечно, веры в то, что они ничего не растрепят крайне мала, но хуже от этого никому точно не станет, так что сейчас я уверенно шла по коридорам старого, для всех заброшенного здания, уверенно ведя детишек за собой. — Гриш, пойдем домой? — Тая никак не успокаивалась. Она все время жалась к брату, будто боялась, что он вот-вот исчезнет и постоянно ныла. С одной стороны, я ее понимаю: после смерти матери Гриша был единственным, кто остался рядом. И теперь она чувствовала конкуренцию еще и между нами, так что всеми силами пыталась привлечь его внимание. Больше, чем обычно. А другой стороны не было. Незрелое и откровенно детское поведение уже казалось бы взрослой Таисии меня доводило до белого каления, но я держалась чисто за счет внутренней стойкости и опыта общения с идиотами, и смело шла по пустым коридорам заброшки. Последний раз мы с ребятами виделись еще до смерти отца. Они приходили к нам незадолго до того, как все стало откровенно плохо и развлекали отца, как могли, пока я отсыпалась в соседней комнате, наконец-то имея возможность закрыть глаза на пару часов, не просыпаясь от криков боли отца. В то время они оказали мне неоценимую поддержку. И я, если честно, слабо представляю себе то время без их участия. Я наконец-то остановилась перед новенькой железной дверью, вмонтированной в старый каркас подвала. За ней отдаленно слышались голоса и крики. Запах сваренного металла пробивался даже сквози пахучее эфирное масло. Интересно, какой странный велосипед они изобретают там в очередной раз? Уже руки трепещут в нетерпении! — Мы пришли. — Заставляю я заткнуться Таю, и предвкушающее улыбаюсь. — Постарайтесь не испортить этот вечер своим нытьем. Не знаю, что оглушает меня больше: запахи, которых тут намешано немерено, или звуки всего на свете: начиная от скрипки и гитары, заканчивая оглушительной сваркой в дальних помещениях. И лишь чуть проморгавшись, я понимаю: я дома. Изначально это место нашли отец со своими друзьями в детстве. Оборудовали его, как свой штаб, а когда выросли — выкупили, чтобы сохранить память о приятных временах. И со временем эта заброшка стала нашим штабом для тайных планов по захвату мира. Спустя пару лет мы оборудовали подвал каждый под себя: тут была и маленькая студия звукозаписи, полностью шумоизолированная ото всех, и маленькая лаборатория для опытов… Тут можно было найти все: от кислоты до микросхем со спутника. Но самое главное, чем являлось это место — это наше пристанище, где мы можем быть заносчивыми ублюдками, и все равно окажемся среди своих. Первой меня заметила Аня. Она отвлеклась от своей гитары всего на секунду, наверное, услышав, как скрипит дверь. Следом за ней меня увидел и Денис, опуская скрипку с плеча. Они оба на секунду замерли, такие же оглушенные мной, как и я ими, а потом Анька, счастливо прокричав «Ада», повисла на моей шее, радостно кружась. И не было никого на свете светлее этой девчонки, что могла в уме считать высшие дифференциалы. Следом за ней подтянулся Денис. Он мягко улыбался, выражая радость от моего вида, но обниматься не лез — боялся бактерий. И все мы его, собственно говоря, за это любили и уважали: Денис был лютым поборником личного пространства. На визги Аньки из дальней комнаты вылез Андрей. Он снял свою сварочную маску, чуть подслеповато прищурился, привыкая к нормальному свету и радостно заулыбался, узнав меня. Его стук по стене заставил выползти из библиотеки Тимофея и Льва. И все были рады моему приходу. Каждый улыбался видя меня. И только здесь, только среди них я понимала — я дома. — А я к вам не одна, — я улыбаюсь, все еще держа Аньку за руку. В противовес Денису она-то как раз любила повисеть на чужих шеях. — Я к вам с людьми. Страшно скучными и ограниченными людьми. Вам понравится! Глаза Аньки со Львом засверкали адским пламенем: они были любителями нести просвещение в массы. — Ада, мы так тебе рады! — Андрей уважительно пожимает мне руку, снимая ради этого грубую перчатку с рук. — Я так понимаю, сегодня больше никто ничем заниматься не будем? — Андрей, ну какой заниматься! — Теперь Аня виснет уже на его руке. И, если честно, будь это кто-то другой, мы бы все давно кривились бы от сладкого тона, капризных ноток и слишком частого нарушения личного пространства. Но это же Анька! Своей непосредственностью и бесцеремонностью она не раз вытаскивала нас из состояния, в котором либо в окна, либо в петлю. И все мы ей за это безгранично благодарны. — К нам же Ада наконец-то пришла! Мы не видели ее сто лет! Несите скорее вашу бодягу и на стол накрывайте, сегодня мы будем просто сидеть и общаться. Как нормальные люди! И ничто не смешило нас больше, чем фраза «нормальные люди» в наш адрес. Потому что нормальными мы никогда не были. — И что же, — по Тае прям видно, как она всем и всеми недовольна. Она морщит нос, кривится, когда все к ней обращаются и говорит сквозь зубы. И, если честно, это ее демонстративное поведение надоедало всем, так что ребята, да и даже сам Гриша, предпочитали ее игнорировать, сконцентрировав внимание на ее брате. — Вы прям все тут гениальные не по годам? Анька закатывает глаза. — Нельзя быть гениальным по годам или не по годам. И, мне вообще кажется, что ты немного неправильно понимаешь истинную суть нашей «гениальности». — Ну почему же? — самодовольно усмехается Тая. — Ты вот на гитаре «гениально» играешь. Он на скрипке «гениально» бренчит… — Милая, — Тимоша укладывает ногу на ногу, поглаживая мою руку. — Гитару и скрипку они взяли в руки первый раз часов тридцать назад. И с тех пор ни разу ее не выпускали. Наша «гениальность», как ты выразилась, заключается не в том, что мы оп, из мамки вылезли, и резко зашпрехали на немецком с балалайкой в зубах. Мы просто видим и понимаем мир немного иначе. Совсем иначе. И видим больше, чем люди вокруг. Мы знаем больше, чем люди вокруг. Прежде, чем научиться играть на гитаре, Анька посмотрела все обучающие видео об этом. Согласись, звучит логично и совсем не гениально. Мы не рождаемся волшебным образом с этими навыками. Но мы рождаемся с желанием узнать и увидеть все вокруг. Вот в чем суть. — Да, — подхватил его Лев, принося нам баночки с газировкой, — талант отменять нельзя. Вот, опять же, на примере Аньки: у нее, оказывается, талант к музыке. Но это не значит, что кроме музыки она совсем ничего не делает и не умеет. Она взяла первое место в стране по математическим наукам. Это тоже ее талант. Который она развивала долгие годы. Нельзя быть до звезд в глазах гениальным в одном, но совершенно не уметь ничего другого. — Ну хватит уже обо мне! Вы же знаете, как я не люблю, когда меня нахваливают! — Знаем, — усмехнулись ребята, переглянувшись. — Поэтому и рассказываем. — Злыдни. — Анька показательно надула губы, обнимая меня за руку и прижимаясь всем телом. Милейший ребенок. — А вот вы сказали, что осознали все раньше остальных, что это значит? — Гриша заглядывал в рот всем говорившим. Он будто птенец, котором родители наконец-то рассказали, зачем ему крылья, а скоро и вовсе научат летать. — Это значит, что мы с раннего детства поняли, кто мы есть. Осознали себя эмоционально и сексуально. — Сексуально? —Тая покраснела. — Ну да. Ведь все мы рано или поздно осознаем, что мы того или иного пола, кто входит в наши сексуальные предпочтения и чего мы хотим от партнера. Моя стая всегда была такой. Они всегда стремились к чему-то большему: как можно больше узнать, как можно больше сделать. Схватить все свои возможности. Они были моим идеальным воплощением амбиций. И только среди них я могла чувствовать себя комфортно. Это была единственная нерушимая аксиома. Единственный закон. И не было абсолютно ничего важного, кроме людей здесь и сейчас. Телефон в кармане завибрировал. Тимоша дергается, как от удара током, чувствуя это и, видимо осознав, что все это время крепко держал мою руку, спрятал свои ладони как можно глубже в рукава. Милашка. Обычное уведомление, системный прикол всех соцсетей — напомнить мне, как люди вокруг меня весело и шикарно живут. Жена Антона сменила фотографию. Будто в насмешку поставила их совместную, трехлетней давности, когда они еще делили одну кровать на двоих. Это было даже в какой-то мере забавно: ее отчаянная попытка притянуть за уши картинку того, как они до неземного счастливы, но, если честно, все понимали, что этот брак держится на стремной договоренности родителей. Антоша и сам был далеко не в восторге, а может, просто хорошо мне врал и жену реально любил. Кто знает? Правды в этой истории нет никакой, потому что у меня она своя. И у Антона своя. И мы оба, наверное, не правы. — Что у тебя там такое? — Лев нагибается близко-близко, от чего его отросшие волосы щекочут мою шею. — Ничего, — я убираю телефон обратно в карман, игнорируя ноющее чувство непонимания в груди. Потому что поступков Антона я правда не понимала. И поступков отца тоже. Но мне, наверное, и не надо их понимать. — Все еще не можешь определиться? — Лев падает рядом, закидывая руку мне на плечо, притягивая к себе. Он всегда был таким агрессивным собственником, агрессивно подминающим всех под себя. Милый и мягкий Тимоша просто отодвигается от его напора. — Я просто не вижу смысла определяться, — я дарю ему ничего не значащую улыбку, намекая, что разговор окончен, и возвращаюсь в диалог. Диалог сексуальных предпочтений. Вроде как все взрослые люди, а все еще любят посплетничать про чужую жизнь. Милашки. — Получается, вы точно уверены в том, кто вам нравится: девочки или мальчики? — Тая фыркает и плюется ядом, будто бы может кого-то задеть своим напускным пренебрежением. — Милая, сексуальные предпочтения не ограничиваются полом партнера. Сексуальные предпочтения — это места, позы, игрушки и количество партнеров. Так много пунктов входит в это определение, что мне ночи не хватит перечислить, — Анька нагловато улыбается Тае в ответ. Она та еще любительница язвить. — Мне очень жаль, если вся твоя сексуальная жизнь вертится только вокруг выбора «мальчик или девочка?». — Потому что можно ведь не выбирать, правда, Ада? — Андрей подмигивает мне, начиная говорить то, что говорить ему не следовало. Он никогда не умел держать язык за зубами. — Можно, как Ада, просто не выбирать. И ебаться со всеми подряд. — Со всеми, кроме тебя, Андрюш. Не забывай этого, пожалуйста. — И та прекрасная атмосфера исчезает. Андрей никогда не умел фильтровать свою речь, за счет чего всегда нёс чушь в массы. Это всегда портило мне настроение. — Ребят, мы, наверное, пойдем, потому что нам еще завтра достаточно рано вставать. — Ну ладно, — Анька по-детски капризно дует губы и злобно смотрит на стушевавшегося Андрея. Уверена, стоит мне выйти, как все кинутся промывать ему мозги. Но горбатого, как говорится, могила исправит. Я уже ни на что не надеюсь. Анька подходит ближе и обнимает меня за талию. От нее пахнет привычным добродушием и теплым молоком. Она реально как младенчик. Наверное, за счет этого и обманывает всех вокруг. — Но обещай, что будешь отвечать мне, когда я звоню! — Обещаю. — Я треплю ее по голове, разлохмачивая короткие волосы и бросаю взгляд на Льва. — Мы будем прощаться? Лев лишь улыбается. Он в полной мере оправдывал свое имя — большой тёплый кошак. Большой, теплый и опасный до безумия кошак. Он улыбается и кивает, но приближаться не спешит. Он сам свяжется со мной, когда будет время. — Ну и, как вам? — Спрашиваю уже на улице, чтобы мои люди не могли подслушать. — Странно. — Гриша смотрит на меня в упор. Он полон решимости, хочет действовать. Ему не терпится показать себя. Я лишь смеюсь в ответ на его взгляд. — Вот так, детишки, выглядят те, кто точно знает, как проживет свою следующую жизнь. Возможно, кто-то из них изобретет лекарство от рака, а возможно — найдет планету с воздухом. Может быть, даже отправится лично в космос. Но мы точно оставим свой след в истории. — Я смотрю на звездное небо, неосознанно отмечая, как далеко и недосягаемо оно. И это даже… пугает. — О нас сто процентов напишут в учебниках по истории, и каждый младшеклассник будет знать наше имя. В глазах у Гриши — огонь, что уже нельзя будет потушить.