Непобедимая ты

Утро мое, как не странно, началось со скандала. Тая, преисполненная непонятного гнева, орала на Гришу, пытаясь вырвать его телефон, поднятый парнем над своей головой. Гриша был гораздо выше своей сестры, поэтому попытки Таи отнять телефон, прыгая вокруг него, выглядели настолько забавно, что я не удержалась и смешливо фыркнула, чем и выдала себя. Тая покраснела еще сильнее и вылетела с кухни. Уверена, не отойди я, этот тайфун молодости и энергии сбил бы меня с ног. — О чем болтали? — Тебе совсем плевать, что тут происходит? — Гриша был не в духе, уверена, если бы не пластырь на носу, я бы на весь день зарядилась агрессией и нервами. Грязные людишки. — А почему меня должно это волновать? — Крепкий кофе болтался по чашке, будто ходил по краю. Раскачивался, как штормовое море, в полной мере описывая состояние Гриши. Забавные — Так почему ругались? — Потому что я общался с твоей подругой Аней, пока мы с ней завтракали. Ей это не понравилось, и она начала орать на меня, предлагая не общаться с тобой и твоими неадекватными дружками. — Он смотрит на меня исподлобья и хмурит брови, но натыкается на стену моего показательно безразличия. Это что, должно было меня как-то обидеть или задеть? Смешно. — Тебя это не обижает? — Гриша, — я спокойно вздыхаю, думая о великом. О квантовой махание и заказной разработке. И о пельменях. Хочу скушать пельмешки. Надо будет сходить куда-нибудь, где их готовят навынос, — «неадекватные дружки» и «еблановатая я» не те слова, которыми меня можно обидеть. Поверь, мы слышим это каждый божий день там и сям. Нас сложно зацепить такими мелочами. — И ты даже не будешь отговаривать меня от общения с Анькой? — Он воодушевлен и рад, что хотя бы я его поддерживаю и понимаю. Жаль, конечно, что мне скорее просто плевать. — Я не твоя мама, Гриша, чтобы рассказывать тебе с кем дружить, а с кем нет. — Я безразлично допиваю горьковатый кофе. — Но я тебя один единственный раз предупреждаю, и то только потому, что потом скорее всего ты побежишь жаловаться именно ко мне: никогда и ни за что не бери ничего из рук Аньки. Даже если тебе кажется, что банка герметична. Иначе потом… — Я поднимаю глаза в потолок, почему-то вспоминая всех, кто попался на эти Анькины уловки девочки-пай. — В общем, просто никогда и ничего не бери из ее рук. Чревато. А так развлекайтесь. Она девка крутая, веселая. Но скажу сразу — самая неадекватная из нас всех. Всю дорогу до школы я почему-то думала именно об Аньке. И обо всех тех, кто так или иначе оказывался на ее жизненном пути. Анька не плохой человек. Просто со странностями. И своими сложностями. И если испытывать медикаменты на животный ей совесть не позволяла, то люди для нее были лишь расходным материалом, на котором наглядно видно, что и как действует. Многие попались на эту удочку. И немногим потом удалось уйти без последствий. — Анька говорит, чтобы ты не лезла не свое дело, — Гриша радостно сует мне телефон под нос, показывая Анькино сообщение. Он кажется мне довольным и игривым щеночком. Первая любовь всегда неожиданно накрывает с головой. И ты превращаешься в это… Забавно. — Скажи ей, что если она не начнет выбирать выражения, когда общается со мной, то любое ее дело станет моим. Гриша дергается, смотря на меня своими огромными испуганными глазами и отворачивается к окну, начиная что-то быстро-быстро строчить в телефоне. Видимо, жаловался. Анька реально не плохой человек. Просто иногда забывает, где её место в этой пищевой цепочке. В этот раз школа не встречает меня вереницей запахов. Лишь легкий оттенок хвои бьет в нос от эфирного масла с пластыря. Ориентироваться в пространстве без запаха все еще сложно, но уже не так непривычно, так что я молча иду в след за Гришей, все еще думая о пельмешках и микросхемах. Есть у меня непреодолимое желание немного попаять. Схематичный рисунок ложился на лист, как по маслу, но нужно было еще придумать соединительные цепи, но это уже дело десятое. Да и не мое. За это у нас отвечает Лёвушка. — Ада! Я отрываю взгляд от линий и упираюсь в Ариана. Скольжу взглядом по его беленькой наглаженной рубашке и понимаю, что мысли, гениальные мысли, которые могли бы стать решением всех моих проблем, просто ушли из моей головы. Я отвлеклась. Я забыла, о чем думала секунду назад. О чем-то важном и нужном. От ругательства меня спасает только звонок, и Ариан, досадливо цыкнув, отворачивается. Моя копия треплет его за плечо, пытаясь привлечь внимание, но парнишка игнорирует ее, просто одергивая локоть. Как же быстро у вас в стае меняются роли. Смотрю и диву даюсь. Но мысль о соединительных цепях была действительно важной. Она неосязаемой дымкой крутилась у меня на языке, но сформулировать ее я не могла, и это ужасно бесило. Потому что, казалось, будто я опустилась на один уровень со всеми ними. Эта мысль поразила меня до глубины души. Встать на один уровень с этими приматами? Омерзительно. — Итак, класс… — Суховатая учительница физики медленно скрипела что-то о законах притяжения. Неосознанно пришло сравнение с нашими учителями: они могли с пеной у рта доказывать свою правоту. Помню, мы строили целые мини-электростанции, чтобы доказать свои теории. У них горели глаза. И они же и зажигали нас. Эта же женщина давно утратила свою искру. Она по инерции двигалась и из года в год пересказывала старый заученный наизусть материал. Мне почему-то кажется, что попроси я доказать хотя бы одну ее теорему в натуре — она бы не смогла этого. Эта мертвая внутри женщина сама не понимала, о чем говорила. И все вокруг это осознавали. Осознавали, но, запуганные ее «авторитетом» учителя, молчали, продолжая механически записывать что-то в свои тонкие тетради, чтобы также механически потом все заучить. Я оглядела учеников: их не учили быть личностями, в них пытались вдолбить то, что им в жизни вряд ли пригодится. Лучше бы научили их платить ипотеки. Им точно пригодится. Вернула скучающих взгляд на доску, где неаккуратно и местами с ошибками были нарисованы примеры электроцепей. И стоило только нашим взглядам с учительницей соприкоснуться, как она сразу гаденько ухмыльнулась. А-а-а, она из этих? Глупых и никчемных, которые о многом мечтали, но не смогли достичь ровным счетом ничего, и теперь самоутверждались за счет слабых? Как весело! — А ты кто такая? — Её высокий визгливый голос разлетается над классом, заставляя всех поднять головы от тетрадей и начать любопытно оглядываться. — Я что-то не помню, чтобы мы с тобой пили на брудершафт, чтобы говорить на «ты», но если тебе так удобнее и привычнее, то я с удовольствием подстроюсь под манеру общения твоего социального строя. — Кто знает, что ее больше взбесило: мое скучающее выражения лица, ленивый тон или то, что я вообще посмела говорить с ней, но женщина начала орать буквально на ультразвуке. Она пересекла весь класс до моей последней парты с такой ошеломляющей скоростью, что даже я признала, что в ней умер прирожденный спринтер. — Прости, что перебиваю, — говорю я, когда терпеть ее нависшее лицо уже просто нет сил, — но у тебя настолько сильно воняет изо рта, что меня сейчас, кажется, стошнит. Если ты хочешь продолжить этот цирк, то прошу — отодвинься подальше. Она давится следующей фразой, багровеет, даже уши наливаются кровью, и улетучивается из класса, оставляя после себя легкий шлейф поднятой пыли. Воняло от нее действительно знатно: я смогла унюхать даже через свой пластырь, а значит, что и нужды в нем больше не было — все равно теперь нос понадобится мне. — Зачем ты ей нахамила? — Гриша перегибается через проход, чтобы не приходилось повышать голос. — С каких пор вполне вежливая просьба не орать мне в лицо считается хамством? — Я улыбаюсь повернувшему голову в нашу сторону Ариану и ловлю чуть стыдливый румянец в ответ. Омерзительно. — Но… — Грише нечего сказать. Нечего возразить, потому что мои слова логичны и правильны. Потому что моим словам сложно возразить. Он возвращается на свое место и начинает активно печатать что-то в своем телефоне. И здесь уже я не могу смолчать. — Гриша, — я мягко накрываю его руку своей, останавливая набор текста, в котором я краем глаза вижу свое имя, — ты мне не омерзителен, как люди вокруг, а это уже большой показатель. — Он смотрит на меня полными удивления глазами, не понимая, что я имею ввиду. — Но я искренне не советую тебе рассказывать Аньке обо мне что-то, что ей знать совсем необязательно. Даже если она спрашивает у тебя. Если мне нужно будет — я обязательно расскажу ей. Но в противном случае, — я делаю многозначительную паузу, чуть сжимая руку, позволяя ногтям проскользить по его венам. Гриша одергивается от меня, как ошпаренный. — Предупреждаю всего один раз, Гриша. В нос ударяет густой запах его страха, и я наконец-то могу ориентироваться в мире полноценно. Класс постепенно наполняется гулом беспризорных детишек, я не особо концентрируюсь на них, продолжая черкать на последнем листе блокнота варианты соединительных цепей. Сделаю несколько и предложу Лёвушке. Там и решим, что больше подходит к нашему случаю. Однажды с папой мы с нуля собрали машину. Свою собственную. Не идеальную, со своими огрехами, но полностью на ходу. И все последующие наши поездки в лес происходили именно на ней. Настроение в классе меняется за секунду. Тревожность незаметной волной проносится по классу, собирая их испуганный ропот и донося до меня, заставляя оторваться от блокнота. Она влетает в класс разъяренной фурией, брызжа слюной, от чего наш милый классный неприязненно морщился и пытался отойти как можно дальше, и тыча в меня пальцем. — Вера Викторовна, — молодой мужчина, пышущий силой и здоровьем, и впрямь отходит чуть подальше от нее, устало потирая переносицу под очками, — давайте мы втроем отойдем и все спокойно обсудим, чтобы не срывать урок остальным, хорошо? — Мы не будем никуда отходить! Мы прямо сейчас вызовем родителей этой нахалки в школу! Ее ущербная сущность рвалась наружу, и все вокруг понимали, что стоит классному уйти, и она тут же начнет срывать свой гнев на детях. И, судя по реакции окружающих, это происходило далеко не первый раз. — Ариадна, — поймала себя вдруг на мысли, что Ян Викторович безумно милый мужчина со своим узким тазом и широкой, прокачанной грудью. Идеально. Слишком уж идеально, — пойдем выйдем, обсудим эту ситуацию. Что ж, поведение этой истерички даже мне на руку. Кажется, ей думалось, что меня сейчас будут ругать, поэтому она нахально улыбалась во всю ширь своего морщинистого рта, но ухмылка сползла с ее лица гнилой маской, когда я, проходя мимо нее, украдкой ей подмигнула. Уже за закрытой дверью раздались истеричные вопли, разбирать которые у меня не было ни сил, ни желания. — Как непедагогично, а, Ян? Только мне кажется, что в школе со статусом «элитная» таких людей быть не должно? Никчемные отбросы общества. Я понимаю, что нам стоит ее пожалеть, ведь единственное ее занятие после школы — это возвращение в старую, раздолбанную квартиру, которая тысячу лет не видала ремонта и наглаживание кошки. — Я открываю дверь нашего классного кабинета и через плечо бросаю короткий взгляд на учителя, от которого он едва ощутимо вздрагивает. Кончика носа касается легкий флер интереса. — И я сейчас не про четвероногого друга нашего меньшего. Уголки его губ на секунду озорно дергаются в легкой усмешке, но он тут же прячет ее за маской строгого педагога, и это даже достойно уважения, ведь мужчина умело скрывал свои эмоции, умело держал лицо. Только вот мой нос не обманешь: он был заинтересован. Его жгучий интерес пах моими любимыми чипсами с острым красным перцем и лаймом. Его интерес был опасен, как игры с огнем. — Итак, Ариадна… — Только не это имя, пожалуйста. Если хотите обратиться ко мне — то короткое «Ада» или «Змеевская» вполне подойдут. Полное имя звучит несколько убого. Он на секунду замирает, обдумывая мои слова, а потом улыбается мне, усаживаясь за соседний стол. Чувствую, беседа будет долгой. — Хорошо, Ада, — усмешка чуть трогает его тонкие губы. Я ему нравлюсь. Возможно, пока не как женщина, но как человек точно, а это уже пол пути. — Тогда ты, в свою очередь, называй меня Ян Викторович. Никаких «Ян» или «Янчик». — Янчик. Как мило. Надо запомнить. — А теперь давай немного поболтаем про инцидент в кабинете. Ты же понимаешь, что твое поведение немного… не подобает школьным рамкам. Я почитал твое личное дело и был, скажем так, удивлен. Показатель IQ чуть выше ста тридцати. Ты знала, что это показатель таланта? Я рассмеялась ему прямо в лицо. — Никакого таланта не существует. Все достаётся упорным трудом. Но даже если и так — я не талантлива, я — гениальна. У вас старые данные — я уже около трех лет не проходила тестирование. Я уверена, сейчас показатель будет чуть выше ста пятидесяти. Думаете, я родилась и уже умела считать в уме? Нет. Если бы не отец, то я бы до сих пор пускала слюни в тарелку, как это делает половина этой школы. Мой «талан» вырос из долгих тренировок, бессонных ночей, месяцев экспериментов и лет практики. И говорить мне сейчас что-то про талант просто оскорбительно и обесценивающе. — А ты очень заряжена на эту тему, я смотрю? — Снова эта еле заметная усмешка. — Мне каждый второй на улице твердил, как я «Талантлива», когда я была в детском саду. А потом я научилась говорить и постигла азы великого и могучего. — Начала посылать? — Начала посылать. Теперь он смеется в голос, но его улыбка уже не кажется мне такой восхитительной. Ебучий сексист, который считает, что место женщины у плиты, но единственная плита, у которой я буду стоять — это его могильная. Кто бы знал, что этот милый Янчик, который мне так понравился, окажется среднестатистическим долбоебом, который считает женщин вторым сортом. Это читалось в его взгляде и пренебрежительном тоне. Даже мою папку с личным делом он брезгливо держал двумя пальцами. Мужчина — венец творения. На лице я сидела у вашего венца творения, Ян Викторович. — А ты никогда не думала пристроить свой талан по назначению? — Мои брови от удивления поползли вверх. — Прости, что? — Зачем женщине иметь такой высокий показатель IQ? Ты же никогда не выбьешься в люди, скорее будешь как наша дорогая Вера Викторовна: сидеть в пустой квартире и гладить кошку, — и оба мы понимали, что речь не о кошке… — Ян Викторович, предложите мне встать у плиты. Укажите мне мое место. Он секунду мешкается, а потом улыбается во весь рот, сразу делаясь каким-то уродливым и непропорциональным. — Твое место у плиты, Ариадночка. — Единственная плита, у которой я буду стоять, Янчик — это твоя могильная. Он на секунду теряется в лице, находясь на этапе осознания, а я уже потихоньку промакивала слезы, собравшиеся в уголках глаз. — Я правда не хотела! — всхлип получился до того надрывный, что даже я, наверное, поверила бы такому. — Я совсем не знала, что мне делать! Он позвал меня просто поговорить об оценках! Я не думала, что произойдет такое! — Слезы лились градом, оставляя пятна на подоле темной юбки. — Это так ужасно! Я так напугана! — Что ты несешь?!.. — Он отскакивает от меня со скоростью света, пытаясь оказаться так далеко, как только возможно, и с силой впечатывается спиной в стену, но, кажется, даже не замечает этого. Кислый запах его страха заполонил комнату. Он был не просто напуган — он был в ужасе. Животном, первобытном ужасе. Мило. — Именно это я скажу следователю, если вы не перестанете совать нос не в свое дело. — Слезы высыхают, стоит только перестать выжимать их из себя. Рубашку придется стирать, чтобы убрать следы подтеков, но это меньшая плата за такой спектакль. — Ян Викторович, вы мне правда в какой-то момент понравились. Ваша внешность — просто выше всяких похвал, но даже красивые глазки и огромная грудь не кроет вашего тотального скудоумия. Просто совет на будущее: не лезьте к людям, подобным мне. Чревато. И я ушла, оставляя ошарашенного, все еще прижимающегося к стенке учителя в одиночестве. Мне кажется, ему надо о многом подумать. Но стоило мне завернуть за ближайший угол, как я натолкнулась на свою копию. Она стояла, привалившись к стене спиной и явно ждала меня. — О чем болтали? — Только тебя тут не хватало! — Выходит чуть более разочарованно, чем хотелось бы, но копия лишь улыбается, ловя мое настроение. Она все понимает, а мне срочно надо прийти в себя, потому что общение с тем мужчиной резко понизило мой IQ. — Я не в настроении. — Тебе никогда не казалось, что стоит сбросить градус твоего высокомерия? — Она плюется ядом, но я чувствую ее неуверенность и страх. Страх того, что я займу ее место. Заберу пальму власти над стаей. Какая скука. Я прохожу мимо, даже не бросив на нее взгляд, и за секунду до того, как я скрылась в другом переходе, она злобно бросила: — Ты хоть в курсе, что тот обожаемый тобою мужик не был твоим отцом? Я замираю, почти скрывшись за поворотом. — Нет в этом мире того, о чем бы я не знала. — И я наконец-то ухожу, но еще долго по коридору разносятся мои шаги и ее тихие ругательства. День выдавался каким-то совсем уж безрадостным, а на пути к выходу меня почти поймал Ариан: я видела, как он упорно звал меня с другого конца коридора, но его буквально снесла с ног толпа первоклашек, а я, отдав малышам должное, рванула со всех ног, стараясь быть от парня как можно дальше. Не то, чтобы прям позорно, но легкий налет ощущения, что я пытаюсь сбежать от своих проблем остался. А я так не делаю. Это не в моем духе. Мне надо было подумать. Подумать и немного расслабиться, а единственное место, где я могла это сделать — это наш старый добрый бункер, который сейчас должен пустовать, потому что все либо в Центре Развития, либо на факультативах. Но, видимо, не я одна решила воспользоваться уединением лаборатории, потому что стоило мне открыть дверь, как меня буквально снес с ног тошнотворный запах чужой похоти. И я не знаю, что взбесило меня больше: то, что она посмела кого-то привести в мое место, которым я позволила им пользоваться по доброте душевной, или то, что буквально за стеной от комнаты, где они трахались, находились все чертежи и заготовки. Та комната хранила в себе в лучшем случае пожизненное. А в худшем — смертную казнь. Так что когда мы только начинали планировать, мы условились, что сюда не войдет никто, кроме нас. А без меня тут посторонних не должно быть и подавно. Дверь открывается со скрипом, и луч света медленно начинает заполнять комнату, открывая моему взгляду сначала одежду, а потом и их самих. — А как же училка, Гриша? Аня дергается первой. Она слетает с Гриши подобно комете и сразу же пытается прикрыться подолом цветастого платья. С одной стороны, получалось ужасно, а с другой ей и не было смысла прятать свою несформировавшуюся еще толком пятнадцатилетнюю грудь. Анька смотрит на меня жалобно. Она вот-вот заплачет от осознания, потому что понимает — прощения не будет. — Я предупреждала. — Говорю сразу, предвосхищая ее рыдания и стоны. — Было единственное правило — не водить никого постороннего, если нет меня. Ты условие не сдержала. Свободна. Она рыдает во весь голос. Крупные капли падают на острые Анькины коленки, стекая глубже, мешаясь со смазкой. Отвратительное зрелище. — Собирайся и проваливай. Видеть ее истерику просто не было никакого желания, а вот Гриша моего внимания уже стоил: он просто не реагировал. Гриша лежал посреди комнаты, раскинув руки в стороны, и пялился в потолок. — И я кажется просила его не накачивать, что сложного было в моих словах? — Ада! — Она пыталась говорить сквозь всхлипы, но у нее это ужасно получалось, а сил смотреть на это жалкое зрелище просто не было, так что я, отмахнувшись от нее, просто вернулась в основную комнату, где мы в прошлый раз так весело распивали чаи. — Ада, прости! Я обещаю, что больше так не буду! Честно-пречестно! Анька стояла, словно нашкодивший младенец, рыдала и давила на психику. Уверена, с учителями и родителями этот номер святой простоты прокатывал на ура, только вот я не учитель, и, слава богу, не ее родственница. Я знала об Аньке чуточку больше. — Ты мне тоже самое говорила, когда накачала парня до отказа легких. — Она вздрагивает и отрывает взгляд от мысов своих кукольных туфелек, наконец-то смотря мне в глаза. — Прям слово в слово. И я тебе говорила, что даю только один шанс на ошибку. Тебе же прощалось слишком многое. Впредь делай вид, что мы незнакомы и никогда не были. Ключ оставь на тумбе. Осознание приходит к ней медленно. Она начинает злиться. Злится на то, что я ее отчитываю, на то, что отнимаю место, где она могла творить все, что ей в голову взбредет. Злится, что припоминаю ей старые ошибки. Анька долго возится с ключами, пытаясь снять с основной связки нужный мне ключ, и, когда ей это наконец-то удается, со злости бросает его в меня. Не попала, конечно, лишь вызвала у меня легкую усмешку. — Ты еще пожалеешь! — Она разворачивается и убегает со всех ног, лишь в двери на секунду замедляется, потому что врезается в Лёвушку, и, обругав меня еще раз, окончательно исчезает из моей жизни. — Поругались? — Недоуменно спрашивает парень, сбрасывая пакеты с продуктами на стол. — На этот раз окончательно — она нарушила правила, так что с ней придется попрощаться. В любом случае, ее часть почти завершена, а остатки доделать я могу и сама, так что мы ничего не теряем. — Жаль, она была веселой. — Ты всегда можешь пойти с ней, — с улыбкой предлагаю ему, прекрасно зная ответ. — Ты же знаешь, что я никогда этого не сделаю! — Знаю. Что у нас есть вкусненького? Гриша оклемался ближе к вечеру. Он выполз из комнаты в настолько потрепанном состоянии, что мне, наверное, даже на секунду жаль его стало. Он из этого состояния будет долго выходить. — А я говорила тебе ничего никогда из ее рук не брать? Я говорила. — Лев лишь посмеивался тихонько в мое плечо, пряча лицо в волосах. — Да я не думал, что настолько все плохо. Банка была закрыта. Я проверял. Даже тряс. Жестяная же банка, че там можно сделать? Мы со Львом лишь переглянулись, и каждый в уме прикинул тысячу и один способ, что можно было сделать с этой банкой. — Таблетки на тумбе. Выпей все, что лежит в стаканчике голубом и запей водой. Бутылку я оставил рядом. — Прям всю бутылку надо выпить? — В голосе этого бедолаги отчетливо слышалась вся скорбь мира, но Лев никогда в таких вещах не ошибается. — Прям всю. И желательно потом полежать. Через часик должно стать легче, а окончательно тебя отпустит через денек. Ответом ему был тоскливый вздох на грани со стоном. — Никогда не замечала в тебе такой заботы. Откуда столько сострадания? — А ты никогда и не смотрела на меня, чтобы заметить эту мою сторону, для тебя я — расходных материл наподобие Аньки. — Лев, — я стараюсь выразить всю свою серьезность, но, тем не менее, снисходительный тон все равно прорывается, и от внимания Льва это не ускользает. — Ты никогда не был и не будешь для меня расходным материалом. В конце концов, мы знакомы чуть ли не с рождения. Ты мой самый дорогой сердцу друг. Я никогда с тобой не расстанусь. — Обещаешь? — Клянусь. Не говорить же ему, что, когда дело будет сделано, меня вообще может и не быть в живых. Огромнейший особняк наконец-то встречает меня долгожданной тишиной. Наконец-то никто не орал и не ругался под ухом, так что можно было выдохнуть и немного расслабиться. — До комнаты я дойду сам. — Я и не предлагала тебе свою помощь. Гриша скрывается в одном из коридоров. Они напоминают мне лабиринт Фавна — стоит заплутать, и ты встретишь страшное чудовище. — Что мне с ней делать? Они стараются говорить тихо в надежде, что их не услышат, но в доме, где было столько любопытных глаз и ушей это никак не поможет. — Просто оставь ее в покое! Не трогай ее! Она всегда была такой! Он ее такой воспитал. Всегда говорил, что она гениальна, что достойна большего, а в итоге вырастил из нее маниакальную психопатку! Я даже не лезла туда никогда. И тебе не советую. — Но она моя дочь!.. Новость вышла… не то, чтобы ошеломляющей: я всегда знала, что папа — не мой биологический родитель, но чтобы она после его смерти вот так вот запросто привела меня в дом к нему. Как-то это… Не по-христиански, что ли… — Ну и как тебе новость? — Шепот Насти доносится с противоположного конца коридора. Он чуть насмешлив, чуть злораден. Такое ощущение, будто она сама не определилась, какой ветки поведения хочет придерживаться. Но нам впервые удается поговорить без посторонних глаз, перед которыми надо держать маски на лицах. Это радует. — Ну, классно, что это выяснилось до того, как я успела дать Грише. — Её сдавленный смешок заставляет меня слегка улыбнуться. — А так ты знаешь мою позицию: у меня только один отец, и ничто и никогда этого не изменит. — Будь аккуратнее. Я знаю его — если он вбил себе в голову, то уже вряд — ли отступит. — Но ты знаешь и меня: мне в принципе сложно что-либо противопоставить. Кстати, математик — урод. — Знаю. Он продолжал наблюдать за тобой, когда ты вышла из класса. Да и Ариан к тебе нездоровым любопытством пышет. — Знаю. Но это исключительно их проблемы. — Согласна. — Уверена, она пожимает плечами в темноте. — Будь осторожнее. — Буду. Я чуть киваю, и секунду спустя понимаю, что Настя скрылась в этих коридорах. Скорее всего, пошла к себе в комнату, прилежно делать уроки, чтобы завтра дать их списать и мне. Та женщина и мужчина продолжили обсуждать свои бытовые вопросы, и я, поняв, что мне там больше ловить нечего, направилась к себе. Сегодня был ужасно тяжелый день. И завтра, уверена, будет не легче.