Сестра животного

— Опять ты со своей совой.       Мама то и дело хлопала дверцами кухонных шкафчиков, доставая приправы и ингредиенты. Сегодня на обед должно было быть тушёное мясо с картошкой — блюдо весьма аппетитно выглядящее и пахнущее, но вот напасть: весь аппетит пропал, стоило Оле вновь упомянуть треклятую птицу. — Но она ведь есть! — не успокаивалась девочка. Она выпучила глаза и замахала руками, едва не сбив со стола кружку с уже остывшим чаем, — Глаза огромные! Светятся!       Мать оглянулась на дочку, закатила глаза и грозно постучала ложкой по сковороде. — Хватит. Нет там никакой совы. Сегодня спишь одна. Не маленькая уже. — Ну ма-а-ам, — Оля попыталась сделать самый жалостливый взгляд.       Если днём девочка об этом просила всегда более-менее спокойно, как если бы просила новую игрушку, то вечером по дому снова раздавались истеричные крики и визги, умоляющие забрать её к себе на ночь.       Сова ведь была. И Сова её пугала.       Она прилетела в первую же ночь, стоило им окончательно переехать в дом рядом с лесной чащей. И теперь регулярно младшую Петрову навещала, подолгу наблюдая за ней, сжирая взглядом ненасытных глаз даже через плотные шторы. Оле казалось, что именно для этого страшной птице-хищнице нужны такие огромные глазищи, ещё и светящиеся, точно два фонаря — чтобы наблюдать за ней, за непослушной девочкой, хотя сама Оля никак не могла припомнить за собой каких-то слишком скверных поступков, за которые её можно было взаправду наказать.       Стало совсем невыносимо страшно, когда вместо обычных гляделок Сова начала стучать клювом по стеклу, параллельно зовя её по имени. Тогда девочка с визгами кинулась в комнату родителей, разбудив заодно и старшего брата. До этого ещё хоть малость убеждённая в доводах взрослых о том, что ей просто мерещится и это может быть просто какая-нибудь специфичная тень от дерева, просто абстрактный сгусток тени на стекле, Оля только больше укрепилась во мнении, что Сова — вполне материальна, а значит и навредить может. Как птица могла ей навредить, девочка старалась не задумываться, хотя подсознательно прекрасно понимала своим ещё детским мышлением, чем это может обернуться. Младшая Петрова зареклась больше не спать, если рядом нет кого-либо из старших.       Но уговаривать родителей с каждым разом давалось всё сложнее. Разлад в семье этому только мешал, становился очередной палкой в колёсах хлипкого велосипеда. Увы, в силу своего возраста, Оля наивно полагала, что если она будет рядом с ними, прямо под боком находиться всю ночь, то они вновь подружатся и они все станут снова счастливой семьёй. Крепкой, дружной. Но всё выходило с точностью наоборот: взрослые только больше ругались, разгорячённые истерикой дочери. И оба с утра, в конечном счёте, вставали злые.        Спасительной отдушиной для девочки стал её старший брат. На фоне родительской неприязни и вечных ссор, они успели только больше подружиться, найдя спасение друг в друге посреди этого минного поля. Они вместе смотрели мультики по вечерам, ели хлеб со сгущёнкой, рисовали. В целом, всячески развлекались, стараясь не обращать внимания на все военные действия на стороне взрослых.       Но и этому пришёл конец.       Немногим позже, почти сразу после прихода милиции по поводу какого-то мальчика — пропавшего Вовы Матюхина — Антон стал весь не свой. Сбежал во двор, а потом вернулся, испуганный до чёртиков. Заперся у себя и не выходил, пока она не постучалась к нему с предложением посмотреть Питера Пэна. Он, видимо, не хотел смотреть мультики в принципе, потому что сорвался и накричал. Девочка тогда жутко испугалась: узнала в старшем брате отца, кричащего на маму. Но всё благополучно сгладилось просмотром мультфильма.       Спустя два дня Тоша объявился дома только под вечер, вместе с папой. Она решила рассказать мальчику про Лисицу, стоящую у забора на двух ногах, машущую ей лапкой, как бы зовя поиграть. Оля не находила в той ничего пугающего — Лиса выглядела мило, была одета в платье и улыбалась ей. Совсем не выглядела как та страшная Сова, стучащаяся к ней в окно по ночам. Антон же схватил её за плечи и сказал бежать, если вдруг та и впредь объявится. Тогда в его глазах сверкал, просто-таки горел ярким пламенем какой-то непонятный страх; брат выглядел даже несколько сумасшедшим, но младшая Петрова прислушалась. Когда Лиса вновь появилась рядом с домом, Оля залезла под одеяло и не высовывалась, вплоть до того момента, пока её не позвали ужинать.       Потом настал, по её мнению, переломный момент.       Оля услышала краем уха, как брат с кем-то разговаривает в своей комнате и, вопреки своему страху, решила посмотреть, что же там происходит. Как оказалось, Сова решила притвориться ей самой, дабы заманить Антона к себе, схватить и наверняка навредить ему. Но из всей ситуации вышло лишь то, что Сова… вернула Тоше очки. И пусть со стороны птицы-хищницы этот жест выглядел весьма дружелюбно, младшая Петрова была уверена, что Сова хочет им всем сделать плохо и больно.       И Оля оказалась по-своему права.       Она слышала, как брат старается тихо спуститься по лестнице — выходило не очень. Вставать не стала, наивно полагая, что тому просто-напросто захотелось справить нужду или что-то типа того. И каким же сильным удивлением обдало девочку в момент, когда до ушей донесся звук открывающейся входной двери. Опять превозмогая сильнейший страх увидеть в окне ужасную птицу, девочка раздвинула шторы и припала лицом к стеклу, всматриваясь. Она видела то, как на поле танцуют непонятные тени, даже немного улавливала мотивы флейты — ужасалась, осознавая, что её любимый брат сейчас точно находится там. А стоило Антону вернуться с ног до головы в крови, для Оли весь мир обрушился, будто карточный домик. И младшая Петрова, к своему ужасу, поняла намёк брата во всей ясности и красе: «Не говори никому, а то одни кости останутся!».       Теперь всё было кошмарно.       Она находилась посреди двух огней, посреди двух минных полей, чуть что открытая для всех пушечных ядер — единственная отрада и защита покинула её, отныне являясь ещё большей опасностью, чем страшное слово на букву Р. Антон превратился в настоящее животное: ходил по ночам на то поле, возвращаясь опосля окровавленным, грезил лишь о том, как поскорее обрести «лицо». Скалился, угрожал всем, кто был ему неугоден. Правда, родителям всё ещё не перечил, потому как ему не нужно было дополнительных проблем в их лице.       Маленькая девочка помнит, как застала его с мешком свежего мяса. С кухонным ножом в руке. Она понимала, что он поначалу хотел зарезать именно её, а не бедную бродяжку. Ей это просто… надоело. По-человечески надоело терпеть, наблюдать за тем, как когда-то брат, которого она всем сердцем любила, превращается в настоящего зверя. В животное. В маньяка, не имеющего возможность остановиться и прекратить череду кровавых событий. В убийцу с красными от крови руками. Сначала Оля его боялась, сильнее даже Совы, более к ней не прилетающей — но она его жалела. Сидела и рисовала ему красочные картинки, краешком глаза наблюдая за ним, за его реакцией. Казалось, мальчик впервые почувствовал какое-то облегчение, впервые освободился от оков непонятного безумства. Но когда она ушла к себе…       Он ушёл навсегда.       Оля бросилась за ним, едва не встретившись со смертью. Антон её защитил, отговорил зверей на неё нападать. И отпустил. А она кинулась домой, крича от ужаса, не желая больше в этом мире ничего, кроме как возвращения жизни в нормальное русло. Когда они всё ещё смотрели мультики, поедая хлеб со сгущёнкой. Когда даже тарелка печенья была большой радостью. Когда настоящий ужас вселяло слово «развод», а не Тоша, возвращающийся домой с мешком мяса. Оля много рыдала, пыталась рассказать родителям, но они её, как и всегда, не послушали, только отшатнулись, как от прокажённой и начали на этой почве очередной скандал.       Оля Антона никогда больше не видела.