Меланхолия

Мир искривлен, и ночь опустилась на Мондштадт, освобождая холодный камень от чужих слов и разгоряченных спин, позволяя лунному свету мягко окутать мощеные дороги и скрыть от чужих глаз творения Барбатоса. Громоздкие, металлические ворота туго проскрипели невыносимо раздражительным звуком, впуская сквозь каменную арку внутрь города искаженную темнотой фигуру. «Останови меня» Поглощенный раздумьями, Кэйа не замечает, как в двух шагах от него тихо разговаривают рыцари, не узнавая во мраке угловатый силуэт своего капитана. Они следят за ним: пристально, внимательно, но почему-то подходить сами не торопятся. И Кэйа чувствует их взгляд, запоздало решает развернуться сам. Сверкает острыми зрачками и представляется, невпопад вспоминает хорошую шутку и наигранно смеется, сам не зная зачем он это делает. Голова шла кругом, и удивительно то, как из раза в раз работает уловка в виде натянутой улыбки, и как параллельно в голове капитана снова проигрывались разговоры, которых у него никогда не было. Кэйа резко поник и тяжело зашагал вглубь улиц, сопровождаемый неловкими взглядами патрульных. И лишь бы никто не слышал его мысли, лишь бы больше не было никого, кто мог бы его увидеть. Грудную клетку пробирает от выпитого спирта, на улице неприятно холодно, и хочется поскорее уйти, но нет, капитан давно не знал, куда и зачем шел, утопая в спутанных мечтах. *** «Оставь его» В лёгкой от алкоголя голове рождались необъяснимо тяжёлые мысли, и разум растворялся в пламени горящей перед глазами свечи, цепляя утомленный жизнью взгляд. Кэйа наблюдал за огнём безмолвно, но нет, это все напрасно – на лице его читалась невероятно мучительная, тяжелая обида, шрамирующая морщинами лицо и искажающая сильнейшей агонией натянутую улыбку. Искусство лжи порождало жажду настоящих чувств, которые он был не в состоянии принять, но все же он позволял себе изголодать по ним, стать одержимым безумными фантазиями, постыдно заливая каждую частичку себя горькими, сдержанными слезами. Бесконечно приятные чувства, потерянный в венах пульс, сбитый ритм сердца и непреодолимое желание быть рядом с объектом обожания казались столь соблазнительными, что Кэйа и сам не знал, зачем лгал себе. Обличить чувства в действиях, вспоминать не прожитый день, позволять горящей крови приливать к щекам, смущено отводить взгляд и теряться в потоке неудержимых эмоций. Извиниться за себя, позволить порыву чувств захватить разум и совершить необратимое – мысли беспорядочно метались в голове, воссоздавая яркие, граничащие с реальностью иллюзии. Сделать намек, оказаться непозволительно близко и умолять, умолять о прикосновениях, обнажить свое сознание и… «О святые Архонты, это невыносимо» Кэйа страдал, и каждый раз предел страданий оттягивался, уступая пламени, окутывающему почерневшее от фальшивого существования сердце. В голову лезли глупые мысли, и мир вокруг капитана сливался в одинаковые, одинокие линии. Они были такими же, как и все вокруг него – не особенными, мёртвыми, ничем не выделяющимися. По крайней мере, ему так казалось. Откуда приходят эти образы? Может, его мысли – это особый, неповторимый вид расплаты за прошлое, за ту правду, окутавшую реальность в плотную, сотканную из крови и слез ложь? Или они лишь подражают той реальности, которую Кэйа так яростно отвергает? И в наказании себе, в душе смеясь и плача, чувствуя себя как нечто ущербное, бесконечно безобразное и до смешного уродливое, он проклинает в ночи всех тех, кто любит. Сон подступал медленно и неизбежно лишь для того, чтобы затуманить разум еще больше, возвращая травмированное сознание обратно в мысли о прошлом. «Больше не наливать» И ни слова больше! Ни жалости во взгляде, ни дрожи в голосе – Кэйа начал думать, что так оно и надо. Мучительно холодно, сжигающе больно. Как будто из раза в раз ему давали разрешение на расправу над самим собой, как будто он знал, что никто не накажет его так сильно, как Кэйа сам себя. Руки непроизвольно дрожали, страдая от невыносимой, сумасшедшей бессонницы. Капитан жил, посвящая своё мучительное существование бутылкам алкоголя и нелепым поступкам, разлагая душу изнутри и выдергивая из неё лишь те тонкие нити, необходимые для простого существования, и лишь темнота вокруг охватывала и разделяла чувства страдающего разума. Никак не найдя сил сдвинуться с места, он так и заснул, не прерывая в голове густой, как смола, поток мыслей. И лишь бы не снился. *** Говорят, что сердце выдержит все, но никакая любовь не сможет пережить ту боль, что билась и резалась у Кэйи в груди, и больше нет той страсти, заставляющей чувствовать горький вкус жизни. С годами прижилась и вся та ложь, натянутая ровно так же, как и все их общение с Дилюком за последние несколько лет. Работа с самого утра, алкоголь вечером и бессонница по ночам. А на лицо надета его лучшая улыбка. «Как закупорены винные бутылки, так запечатаны и мои уста» И некуда идти, и не о чем разговаривать. Кэйа никогда не раскрывал правду, и никто ему не был здесь нужен. Зачем кого-то дозволять себе, когда почувствовать себя подавленным, переломать кости в пыль и ждать от остатков себя давно очевидные ответы можно было и самостоятельно? Каждый из нас питается личными трагедиями, так почему же Кэйа должен был отказываться от них? Задушенные собственным бездействием, их отношения с Дилюком с каждым днем лишь холодели, а постоянные душевные боли казались чем-то привычным, иллюзией нормальной жизни, и тело едва ли помнило эмоции, которые капитан чувствовал до их ссоры. Чтобы что-то изменить нужно обладать определенной силой воли, но любая надежда была спрятана глубоко внутри. «Не дай мне уйти, доведи меня до грани» *** Молчание длилось неприлично долго, и Кэйа уже знал – о непринужденной беседе оставалось только мечтать. Тонкие смуглые пальцы перехватили пустой стакан, и под удивленный взгляд стеклянная емкость оказалась на другом краю барной стойки. - Не хочешь выпить? - Нет. - Виноградного соку? - Нет. - И что же тогда? Кэйа странно осекся, глядя за спину Дилюка, и машинально, еле заметно дрожит. Старые обиды, холодное молчание и алчность порождали пропасть между ними, теми, кто должны любить и быть вместе. Как же гадко. - Ха-ха, просто поговорить. Или же ты подумал о другом?, - он уставился на хозяина заведения привычно острым, внимательным взглядом, хитро щурясь и позволяя себе неприлично игривое выражение лица. - И когда же сэру Кэйе стало настолько скучно, что он приходит в таверну до закрытия просто поговорить? Ты здесь не нужен. Капитан притворился удивленным его ответом, понимая, что уже пойман на лжи. «Ты же знаешь, что меня это ранило» Они были… Молоды. И неважно, с какими трудностями они сталкивались – они справлялись. Вместе. Теперь же Кэйа не понимал, благодаря чему дышит – обиде или же крошечной надежде на едва ли счастливое будущее. Он думал, что в тот дождливый вечер сможет смыть с себя всю ту ложь, что хранилась в его сердце столько лет, что вода унесет слова капитана глубоко в почву и никогда больше он не будет чувствовать той боли, что исходила из глубокого детства. Что он станет свободен. От обмана, от семьи Рагнавиндра, от вечно закрывающей его тело тени Дилюка… Но вместо этого тот день обернулся его ночным кошмаром, заставил Дилюка стать свидетелем самой страшной трагедии в его жизни, и разрушил их некогда живую, полную надежд дружбу. Время шло, но оно не лечило, и Кэйа был здоров, но абсолютно истощен. - Слишком громко думаешь. Длинные ноги цепляли ножки барного стула, грудь терзали сомнения, и он знал – Кэйа мог сказать что угодно, он мог сделать что угодно, лишь бы просто убежать от раскрытия горькой правды. Капитану было одиноко и очень, очень больно. И Дилюк ему был неподконтролен. Почему, почему он не мог просто понять его? В какой момент жизни некогда самый близкий ему человек предпочел создать свой маленький, закрытый от всего и всех мир и посвятить жизнь защите Мондштадта? Неужели прошлое Кэйи настолько ужасное, что он отрекся от него во имя чести? И его ли, а не мастера Крепуса – он не знал. Это сводило с ума, и капитан снова обдумывал быстрый план, чтобы разрушить эту гнетущую, сгущающуюся вокруг них атмосферу. Альберих всегда был холоден и решителен, но совсем не знал, идти ему вперед или остановиться. Он почти был готов заговорить, выдать всю правду о себе, но смутный страх за свои слова и когда-то отвергнутая правда оставили неизлечимый шрам как на его душе, так и на его языке. Лгать ему было не в первый раз, и он снова допустил ошибку. *** - Берегись! Молодые, еще не до конца окрепшие руки резко замахнулись двуручным мечом: опытно, на выдохе, но с неконтролируемой силой нанося удар по противнику, и на очередном замахе Кэйа теряет в руках свое оружие. - Сдаюсь-сдаюсь, - признает свое поражение Альберих, наблюдая за победными возгласами рыжеволосой бестии; он бросает на землю меч, а в собственном теле чувствует ноющую слабость – сражаться против владельца Глаза Бога было действительно непросто. - Эй, все хорошо? Рагнавиндр подходит и мягко хлопает названого брата по плечу, и, ловя себя на безумной мысли, хитро улыбается и налегает всем своим весом на тонко сложенное тело. Его соперник не успевает среагировать, и вот Дилюк уже лежит рядом с Кэйей, безгранично счастливый, а на голове его красуется до смешного взъерошенный хвост. Оба знают – летняя зеленая трава обязательно оставит яркие следы на белой офицерской униформе, но все это становилось неважным, когда на лице родного человека ты видишь блестящие, искрящиеся от радости глаза, игриво щекочущие смелым взглядом и заставляющие заливаться щеки мягким румянцем. Вечером Аделинда обязательно увидит их, грязных и растрепанных, и, незаметно нахмурившись, заберет грязную униформу. Она знает – их общие воспоминания станут важнее любого крепкого ругательства. Дилюк приоткрывает рот, хочет отвлечься и глупо пошутить, но Кэйа пользуется случаем и позволяет себе распустить атласную ленту на чужой растрепанной голове. Непослушные рыжие локоны ложатся тяжелой копной на сухую траву и плечи Рагнавиндра, и в этот момент они были так близки что едва ли не чувствовали дыхание друг друга на своих лицах. Рыцари крепко жмурятся, скрывая радужки глаз от палящего солнца, и отдаются очередному порыву чувств. Кэйа не помнил себя – лишь говорил, что никогда не уйдет, что они всегда будут рядом, сразятся с самыми сильными монстрами и обязательно выйдут из любого боя победителями. Дилюк улыбался и верил. *** Слабость захлестывала тело, и лишь то, что Кэйа до сих пор дышал, напоминало о том, что он все еще жив. И он не знал, к лучшему ли это. Он просто хотел быть ближе. Хотел, но все, что он делал, говорило об обратном, и вот Кэйа до боли кусает свой язык, зная – ошибся. В очередной раз показал, насколько он слаб и жалок, насколько зарылся в своей лжи, а дыхание перехватило от невыносимого голода к мучительным, недосягаемым эмоциям. - Ты хоть понимаешь, что делаешь?! Не жди любезного отказа и… О Архонты, уходи отсюда! Бледный, он смеется в лицо Дилюку, впервые находящимся к капитану настолько близко, что тот мог бы его спокойно обнять, или... Однако Рагнавиндр приближается вплотную только лишь для того, чтобы больно потянуть за рубашку на чужой грудине и громко, надрывно закричать, и совершенным идиотом в этой ситуации выглядел только Кэйа. Выброшенный на улицу, он неопределенное количество времени простоит на ногах и, казалось бы, примирился с ситуацией, а после тут же скатился по холодной стене, собственными глазами наблюдая, как разрушается его жизнь. Он смотрел в окно таверны в надежде, что Дилюк взглянет на него хотя бы издалека, но понимал – этого не произойдет. Он остался совершенно один, и капитан знал, что не справится. *** - Не хочешь выпить? - Нет. И голова резко раскололась напополам. Боль в затылке становилась невыносимой, и Кэйа быстро огляделся, прислушиваясь к окружающей обстановке, а по спине пробежал холодный пот. Он не верил. - Виноградного соку? - Нет. Не может быть. Капитан сжал вспотевшие руки в кулаки, заерзал на стуле в надежде проснуться, зажмурился и… Как бы ни старался, не мог осознать происходящее. Каждая приходящая на ум мысль пугала, и вот он сидел, изнемогая в безуспешных попытках избавиться от ночного кошмара. - И что же тогда? Кэйа странно осекся, глядя за спину Дилюка, и машинально, еле заметно дрожит. Старые обиды, холодное молчание и алчность рождали пропасть между теми, кто должен любить. Как же гадко и одновременно приятно возвращаться в реальность. И он решил. Пора положить конец. Он слишком засиделся, и впервые за долгое время был готов сразиться за настоящее.