Меланхолия

Это произошло в те дни, когда правда, очищенная яростным пламенем, сожгла старое лицо Кэйи. Он стоял под проливным дождем, и глубоко в груди осела невероятная по своей величине обида, обличенная в его Глаз Бога. Растерянный и подавленный, он не верил в происходящее, пока кровь волной не прилила к леденеющим рукам и он не почувствовал силу, исходящую от магического артефакта. «... Простите... Что заставила вас взять все обиды мира на себя. Вы выдержали мой жестокий холод, значит в вас буйствует желание жечь.» Тучи застилали небо, и сорванные в ярости голоса некогда самых близких людей падали наземь, навсегда растворяясь в шуме капающей с неба воды, а трава под их ногами была сожжена и покрыта тонким слоем льда. Едкие слова стремительно сменились скрежетом металла, и каждый из рыцарей непременно желал отомстить. Дилюк – за то, что предал семью, а Кэйа – за то, что тот предал его чувства. И Кэйа сражался, превращая пылающий чужой яростью огонь в пар, но его лед замораживал не только все вокруг, но и самого владельца Глаза Бога, и пусть он был очень взволнован, уже понимал – обратного пути не будет. Потому что однажды своими же руками разрушит все, чего когда-то достиг. *** Кэйа запечатывал короткие письма, аккуратно ставя на каждое из них жирную сургучную печать, и он знал – адресата они не достигнут, но верил, надеялся на то, что бессонные ночи оправдают себя. Капитан бесцельно посмотрел в окно, замечая где-то вдалеке тусклый солнечный свет и чувствуя, как из открытых деревянных окон струился прохладный утренний ветер. Он любил Дилюка, и это чувство его спасало – от мук совести, предательства и груза прошлого. Кэйа хотел простить его, но не мог – лишь смиренно сидел за столом каждый вечер, склоняя голову над тонкой бумагой, и писал письма в попытках вырвать с помощью пера и чернил из сердца все чувства. Он знал, что с уходом Дилюка в его жизни что-то изменилось, но не мог подобрать новому чувству название. Как глупо. Не такого исхода он ожидал. Мнимая свобода не помогала справиться с другими, более насущными проблемами, и Кэйа не знал, как собирается просить прощения. Чем больше усилий он вкладывал в глупые письма, тем безнадежнее казалась вся эта идея с выражением чувств. Он не мог, нет, он не хотел, чтобы Дилюк о них знал, и тем более не имел никакого желания их доказывать. Гораздо проще было бы сделать вид, что ничего не произошло, и нет, Кэйе совсем, ни чуточку не больно. Проведя достаточно много времени в своих размышлениях, Кэйа неторопливо вышел во двор, по дороге решив не переодеваться: он был в простой домашней одежде, наполовину состоящей из его старой рыцарской униформы – черной водолазки, расстегнутой нараспашку белой рубашки и свободных брюк. Не найдя в полутьме коридора удобной обуви, он босиком стоял в мокрой от утренней росы траве. Было свежо, прохладно и очень тоскливо. Сердце молотком стучало в груди, отсчитывая каждую прожитую секунду жизни. Кэйа вынул из кармана Глаз Бога, рассматривал прозрачный голубой кристалл под светом солнца, и на душе мутнело от радости: слабая надежда рождалась от мысли, что его жизнь благословили сами боги Селестии. Но все же что-то было не так. Как будто с того рокового дня жизнь Кэйи шла не так, как должна была. И ему оставалось лишь надеяться, что в конце концов ответ найдется. Вопреки всем страданиям, которые теперь причиняли ему мысли о Дилюке, он закрывал уставшие от бессонницы глаза, чтобы снова увидеть его. Представлял в своей голове Дилюка, цинично воссоздавал совершенный образ из прошлого. Интересно, как он сейчас выглядит? Изменился ли его некогда полный надежды ярко-алый взгляд, красуется ли на его голове все так же сильно растрепанный рыжий хвост? Кэйа медленно тонул в своих фантазиях, и… «Так нельзя» Он резко сорвался с места, вошел обратно в дом и ошалело ринулся к письменному столу. Руки лихорадочно выдирали письма с книжных полок, из тумбочек, собирали их в одну увесистую стопку. Кэйа решил – пора действовать. И поэтому связал все конверты тонкой лентой, поэтому вытащил из канделябра еще горящую свечу, прибежал обратно на террасу и предал каждое из них огню. Сжег все до единого. *** Кэйа смотрел на тлеющий огонь, когда утреннее солнце уже давно встало из-за горизонта, и его душили горькие слезы, которые он так и не смог пролить в этот рассвет. Капитан медленно отошел от потухшего костра, понимая – от его чувств больше ничего не осталось, ни одной документации, ни одного подтверждения пережитых страданий. На мгновение Кэйа был уверен – он сможет скрыть все свои эмоции к этому человеку, найдет силы никогда не прощать Дилюка. Он убьет в себе любую зависимость от этого человека и в текущий день поклялся, что ни за что не подпустит себя к нему. Вернувшись в особняк и встретив подушку оледеневшим от холодного уличного ветра лицом, Кэйе приходили на ум самые разные мысли, и были они неожиданно… Соблазнительными. Они сливались с подступавшей сонливостью, и Кэйа тонул в своем маленьком мире, благодаря пережитым страданиям ощущая себя живее, чем когда-либо. Его глаза скользили по размытому отражению в зеркале, стоявшем напротив постели, и в нем он видел яркий пример того, кем никто и никогда не захотел бы стать. В хаосе и ангедонии он постепенно открывал для себя все, и не было ничего, что заставило бы его отказаться от саморазрушения. Кэйа боялся своего будущего, и постепенно понимал – он сам убьет себя. Точнее, тогда еще он не мог знать о том, какая крайняя мысль посетит капитана в будущем, но раз за разом убивая свой разум очередной фантазией он чувствовал нечто скользкое, вязкое и неожиданно приятное. Меланхолию. В его тонкой белой коже есть открытая рана, а сердце заливалось тяжелым от чувств свинцом, обжигая и заставляя каменеть тело изнутри. Альберих верил – он смог бы исцелить себя, если бы мог… Дотронуться. Ощутить на кончиках пальцев чужую кожу, надавить, на нее, разодрать ногтями и увидеть кровавые от страсти пятна. Залезть под травмированную кожу, достать до самой мышечной ткани, и… Кэйа закусывает губу, громко выдохнув и ужасаясь от своих же мыслей, но не мог остановиться. Его невыносимо тянуло, как будто что-то особенное, совершенно незнакомое Альбериху ранее тревожило беспокойную душу – он с усилием зажмурился, внимательно прислушиваясь к себе, но не находил ответов. Хотя кое-что он понял сразу. Кэйа привыкал, и более того – он знал, что будь он даже рядом с Дилюком, никакое истинное счастье не сможет сравниться с тем отчаянием, что бережно окутывало капитана и застилало некогда пронзительно внимательный взгляд густой дымкой. И мир, состоящий из бессвязных фантазий и страданий, становился ему самой страшной клеткой. Он сам отвернулся от себя. Иногда Кэйа понимал, что в далеком будущем он хотел бы довериться Дилюку, однако сопротивлялся таким мыслям и знал – в подобные моменты он снова предавал сам себя. *** Проснувшись, он с усилиями поднимает тяжелые веки, чувствуя, как во время тяжелого сна его измученное таким режимом сна тело сильно отекло. Кэйа потянулся и уверенно подошел ко столу, размышляя о произошедшем с утра инциденте, и потерял дар речи. За окном была темная ночь, а письма лежали на своих местах.