Зазеркалье

      Заветный пакетик манит своей обманчивой близостью. Меньше метра — лишь руку протяни. Только разделяет нас отнюдь не расстояние. София Хесс. Мой личный палач и дьявол. Всё самое худшее в моей жизни было её виной. Всё лучшее — тоже. Единственный человек, которому действительно есть до меня дело, как бы иронично это ни звучало. Я её любимая лабораторная мышь, своеобразное произведение искусства, где вместо холста и красок моя судьба и личность. Даже для Эммы я лишь мимолётное развлечение, вроде очередного эпизода любимого, но порядком надоевшего сериала.       Начиналось всё с детских шалостей — обидных слов, глупых слухов, комков бумаги в спину. Я даже пыталась бороться, но что значит слово забитой одиночки, против образцово-показательной стайки популярных девочек? Мне никогда не хватало сил на прямой конфликт. Ни моральных, ни физических.       Довольно быстро «шалости» переросли в настоящую травлю. Запачканный клеем стул, испорченные вещи, «случайно» пролитый прямо на меня сок. Им было мало. Безнаказанность кружила голову юным садисткам. Понятия не имею, где София берёт столько веществ. Сама она не употребляет, но ей кажется удивительно забавным держать на наркоте жалкую и слабую Тейлор Хеберт. Меня.       Первые пару раз трио приходилось силой пичкать меня очередным наркотиком. Потом я часами валялась в подвале школы, съедаемая тревогой и жалостью к себе. Казалось, что всем хватит лишь взгляда и на мне навечно поставят клеймо. Но никто не заметил. Даже родной отец оказался слишком равнодушен, слишком погружён в собственное горе.       Я быстро перестала сопротивляться. Не знаю, чем меня пичкают, но это безумно приятно. Мазок ярких красок среди коричневой реальности. Бетховен и Бах вместо какофонии городского шума. Тёплый ветер на коже в арктической пустыне. Дружеское похлопывание по плечу для забитой, одинокой девочки.       Да, мне не хватило воли противостоять соблазну, а первая же ломка превратила меня в готовое абсолютно на всё ничтожество. Назвать мать шлюхой? Легко! Вылизать ботинки? Да с удовольствием! Отсосать совершенно незнакомому мужчине? Бывало и такое. Они заставляли меня унижаться ради новой дозы, раз за разом, заходя всё дальше и дальше. С каждым днём это давалось всё легче и легче. У меня не осталось ни чести, ни гордости, одна бесконечная жажда.       Опять это происходит. Я стою на коленях перед самодовольной Софией. Униженная и нагая, средь грязи школьного подвала. Холодно. Моя кожа — неподатливая резина, болезненно ноющая, ледяная и мерзкая. Кости — тлеющие угли, сияющие ослепительной болью. Язык распух, глаза непрерывно слезились, каждый звук гвоздём вонзался в череп. В такие моменты отчётливо понимаешь, что не стоило влезать в это дерьмо. Могла ли я избежать этого? Кто поверил бы, что школьницы будут пичкать меня дорогущей наркотой просто чтобы поиздеваться? Нет, это неправильный вопрос. Кто поверит наркоману?       Мэдисон снимает всё на телефон. Плевать, у неё есть и более компрометирующие записи. Эмма с любопытством поглядывает на Софию, ожидая новых развлечений, а сама Хесс просто скучает. И это страшнее всего. Если ей действительно надоест это развлечение, я останусь без дозы. В свою способность добыть что-то самостоятельно я не верю. Я просто не знаю, где можно достать что-нибудь сильнее травы! Не знаю даже названий всей той дряни, которой меня пичкают! А уж про отсутствие денег и заикаться не стоит.       Сегодня София меня разочаровывает. Покривляться на камеру, демонстрируя самые неприглядные части тела, поизображать всяких животных, облизать дохлую крысу (плёвое дело, учитывая полное отсутствие чувства вкуса) и заветный пакетик мой. Сегодня больше чем обычно — явно больше одной и даже двух доз.       — Расходуй экономно — усмехается София. — На этой неделе больше ничего не получишь. Пойдёмте, девочки, эта шлюха мне надоела.       Это страшная угроза. Первые симптомы ломки появляются часов через двенадцать. Начинается всё довольно невинно — озноб, насморк, слезящиеся глаза — словно простуду подхватила. С той лишь разницей, что ты знаешь — будет хуже. Намного хуже. Постепенно приходит боль. Болят суставы и кости, ноют мышцы, голову словно в тиски зажимают. Начинаются судороги. Панические атаки. Паранойя и страх непрерывно съедают мозг. Уже на третий день паршиво настолько, что хочется вырвать себе глаза и кости, воткнуть ручку в ногу, чтобы хоть как-то перебить терзающие тебя ощущения, сосредоточить боль в одном месте. Теперь я понимаю, почему наркоманы продают последнее, предают семью и друзей ради новой дозы. Когда тебе настолько плохо, всё остальное теряет всякий смысл.       Сегодня вторник. Если повезёт, то уже в начале следующей недели я получу новую порцию, но с Софии станется задержать до пятницы. Чёрт! Я могу растянуть три дозы на семь дней, но не на одиннадцать! Плевать. Мне слишком плохо, чтобы думать об этом сейчас. До конца перемены ещё полчаса, да и следующий урок я могу прогулять. Поесть можно и дома, а вот закинуться лучше сейчас. Мне слишком плохо, чтобы терпеть. Спалиться я давно не боялась. Учителям плевать, что там происходит на задних партах, пока ты не привлекаешь внимания.              Вот оно — счастье. Замызганный двор Уинслоу кажется таким красивым и ярким, а все эти школьники с натяжкой сойдут за приличных людей. Я глупо улыбаюсь, подставив лицо зимнему солнцу. Больше нет самоуничижительной ненависти, нет тоски, нет одиночества, нет боли. Безбрежное счастье плещется в груди – вот-вот вырвется наружу, затопит весь город золотистым сиянием.       Я долго смотрю на девушку передо мной, тщетно пытаясь вспомнить, где видела эту панду. Глаза красные, мутные. Синяки под ними такие, что сначала я приняла их за экстравагантный макияж. Кожа болезненно бледная, щёки впалые — скорее туго обтянутый кожей скелет, чем человек. Однако широкий рот растянут в дурацкой улыбке. Её ничуть не смущает ни перепачканная толстовка, ни трещина на стёклах. Стоп.       Я снимаю очки и пристально их осматриваю. Такая же трещина. Незнакомка точно повторяет мой жест, отстав лишь на пару мгновений. Зато свои очки она надевает немного быстрее и ехидно показывает мне язык.       — Ты чего дразнишься? — растерянно спрашиваю я.       — Ти сего драфнишься? — карикатурно пародирует незнакомка и тихо хихикает себе под нос.       — Нахуя ты с зеркалом разговариваешь, нарколыга? — требовательно спрашивает какая-то девчонка, года на два младше меня. Пытаюсь тыкнуть незнакомку пальцем. Действительно — зеркало.             О господи, папа, как ты ничего не замечаешь?       Наскоро почистив толстовку, я иду на урок. Одного пропуска на сегодня хватит.              — Тейлор! — меня ощутимо толкают в плечо. Я не сразу соображаю, что происходит и где я вообще нахожусь. Урок литературы, кажется. Не помню, как пришла сюда.       — Да хватит зависать уже! Тебя зовут же.       Кому я там понадобилась? Смотрю на учительницу. «Правее!» — опять толчок в бок. Послушно поворачиваю голову и невольно замираю. Здоровенный мужик. Таких называли бугаями в докейповские времена. Полицейский значок намертво притягивает взгляд.       Меня грубо вздёргивают на ноги. Здоровенная ручища до боли сжимает плечо и выталкивает в коридор. Ох, их здесь двое. Я пытаюсь задавать вопросы, но копы игнорируют мой несвязный лепет. Мне страшно. Сердце колотится как бешеное и рушится куда-то в пятки, когда по моим карманам начинаю бесцеремонно шариться.       Да, я дура! Разгуливала по всей школе с наркотой в кармане!       — Дай угадаю, это не твоё? — иронично усмехается коп. Я отчаянно киваю и меня опять хватают, куда-то тащат. Перед глазами всё плывёт, что-то мокрое ползёт по щекам. Практически вишу на полицейском — меня трясёт до полной неспособности к самостоятельному передвижению.       Мы приходим к моему шкафчику (я так и не разглядела, кто из работников школы нас вёл) и я послушно его открываю. Скрывать нечего — всё незаконное уже нашли. Иногда моя наивность поражает даже меня. Готова поклясться, что не клала эти таблетки в шкафчик.       Даже сквозь туман я замечаю Софию. Она довольно скалится. Учёный закончил эксперимент, мышку пора вскрывать. Силы покидают меня. Жёсткие руки не дают мне упасть, я вишу в болезненно крепкой хватке. Дыхание даётся с трудом и хрипами, сердце колотится где-то в горле, всё плывёт и искажается.       Меня куда-то тащат, грубо запихивают в машину (сильно бьюсь головой о какую-то железку, но не чувствую боли). Лицо заливает кровью, нащупываю на лбу порез, но никак не могу вспомнить, откуда он взялся. Пытаюсь стереть кровь рукавом толстовки, но она всё льётся и льётся. Копы ругаются, но помощи не предлагают, а кровь всё течёт и течёт, унося с собой тепло и жизнь. Немеют руки и ноги, меня трясёт от холода (сильнее чем до этого, я имею в виду). Кажется, я умираю. Мне страшно, я боюсь умереть в этом старом, прокуренном автомобиле, боюсь остаться в нём навеки, всеми забытой, боюсь, что моё тело просто выкинут в ближайшую подворотню и я сгнию там, всеми забытая, боюсь, что отец будет искать меня и не найдёт, будет метаться по всему городу, сжигая себя тревогой, боюсь, что он найдёт меня такой — грязной и окровавленной, боюсь, что он не справится с горем, боюсь, что он даже не будет меня искать, боюсь и почти надеюсь, что ему плевать, боюсь выжить и встретиться с ним вот так — в грязной одежде, с окровавленным лицом, мокрыми от пота волосами, грузом справедливых и ложных обвинений. Убейте, пристрелите прямо сейчас, сожгите тело! Лучше я навеки останусь «пропавшей без вести», чем он узнает правду.       Я кричу, кидаюсь на полицейского, пытаюсь выхватить пистолет и застрелиться или вынудить его напарника пристрелить меня. Весомая оплеуха швыряет меня на пол. Я рыдаю и молю о смерти, но вместо связной речи какой-то нечленораздельный хрип. Меня заталкивают за решётку, к таким же опустившимся наркоманам, попутно пару раз уронив на грязный пол.       Я смотрю на них. В эти чумазые, покрытые язвами лица, на трясущиеся руки, замызганную одежду, меня кривит от чудовищного запаха. Я даже не уверена, что пахнет от них, а не от меня.       Отец! Они же точно вызовут отца! Он не должен видеть меня такой! Надо привести себя в порядок, хотя бы умыться и причесаться! У меня даже зеркала нет! Зеркало, мне нужно зеркало! Зеркало, зеркало… Мне… Я… Я...       ...двигаюсь сквозь пространство, проталкивая себя через мириады собственных отражений в иных реальностях. Потоки восприятия расходятся сквозь мироздание, отражаясь в зеркальных гранях, дробясь и множась. Мой взгляд тонет в кронах звёзд, я щупаю астероиды на вкус и слушаю запах планет. Вселенная поёт свою песню в бессчётных диапазонах. Я внимаю нотам в вечных поисках смутной цели. И где-то далеко, на самом краю восприятия, звучит нечто подходящее. Я...       …создаю зеркало. Крови не так много, как мне казалось, да и порез совсем пустяковый, но всё остальное ужасно, как я и думала. Отец не должен видеть меня такой.       Делаю зеркало больше. Сил едва хватает, пот льётся ручьём, но дело сделано, и я ныряю в податливую поверхность. Зазеркалье встречает покоем и прохладой. Оно переменчиво и нестабильно, оно — мириады хаотично пересекающихся зеркал, отражающих лишь друг друга. Только зеркала там, в обыденном мире, всё портят. Всё, что отражается в них проявляется и здесь. Выглядит странно. Вон половинка стула стоит — вторая часть в отражение не попала.       Смотреть на эти огрызки реальности почти невыносимо, и я запрещаю зеркалам в обыденности отражать. Без отражений здесь, в зазеркалье, нет пола, но я не падаю. Гравитация никуда не исчезла, но я просто вишу в воздухе. Создаю небольшое зеркало под ногами, приказывая ему не быть скользким. Я бреду прочь, ступая по небольшим зеркалам. Скоро придётся вернуть мерзкое влияние обыденности на этот дивный мир. Должна же я знать, куда иду.