За все надо платить

Прошло восемнадцать лет. Многие дороги стали вести не туда, куда прежде, многие дома выросли на пустырях, многие люди умерли, немногие родились – определенно можно было сказать, что Париж менялся. Почти не менялся судья Клод Фроло, для борьбы с грехом рожденный. Внутри него, как он думал, шла борьба бога с дьяволом, а на деле – буйная жизнь души от одного обострения к другому. На лице, изможденном постом, бдением и другими богоугодными развлечениями, прорезались новые морщины. Тень фиолетовой шляпы хорошо скрывала синяк на лбу после усердных коленопреклоненных молитв. На руках добавились новые изумрудные перстни с надписями (вероятно, «Спаси и сохрани»). А с линии фронта был выписан капитан Феб. Господину судье, надышавшегося дыму ладана, показалось, что Феб, как никто другой, способен эффективно бороться с цыганской греховной заразой – вобщем, приготовить ответную христианскую пилюлю проклятым язычникам, заполонившим город и развращающим паству божию. — Господин Фроло, прибыл капитан Феб. – запыхавшись, отрапортовал солдат с почему-то разными усами. Судья позволил себе улыбнуться – в конце концов, день не постный, можно. — А-а, вот и наш доблестный капитан Феб. Весть о твоих подвигах опередила тебя, я жду безупречной службы от человека, бывшего на войне. «Кому много дано, с того много и спроситься» – утешительно подумалась Фебу, в нерешительности косящемуся на судью. «Но все же... С кем мне тут воевать?». Однако, дабы соблюсти приличия, капитан осторожно ответил: — Рад служить вам. — Надеюсь, ты расшевелишь моих людей... – из пыточной донесся крик, и судья на секунду вновь улыбнулся. – Знаешь, прежний капитан слегка разочаровал меня... — Я буду счастлив служить вам. – молодцевато воскликнул Феб, решив: в целях безопасности спины лучше не разочаровывать этого милосердного христианина. Клод Фроло вывел капитана на балкон, попутно объясняя необходимость пребывания вояки в Париже. — Ты, вероятно, не осознаешь, с кем тебе придется вести войну, как городу нужна твоя твердая рука... Вот поле брани. – красивый жест холеной руки обвел лежащую внизу площадь и копошение жителей. – И враги... Эти проклятые цыгане. Язычники, смущающие добрых христиан. Несмотря на всю сдержанность судьи, капитан Феб прекрасно видел, как в нем закипает гнев. Глаза Фроло округлились, зрачки как-то сузились, пальцы вцепились в край каменной плиты. — Цыганские обычаи... пробуждают в людях низменные инстикты... Капитан неуверенно кивнул, проследив за страстно осуждающии взглядом судьи; кажется, взгляд этот упирался в хорошенькую девушку, танцующую на потеху народу, после чего позволил себе неуверенно уточнить: — Меня призвали сюда с войны, чтоб сражаться с гадалками, плясунами и фокусниками? Клод Фроло устало вздохнул: кажется, он привык к некоторому недопониманию подчиненных. В конце концов, не каждый так чист душой и способен понять, что... — Я уже двадцать лет истребляю цыган. Одного за другим. Но их становиться все больше и больше. У них есть нечто вроде логова, называют они его «Двор Чудес». И если его найти...– слова судья красноречиво сопровождал убийствами тараканов, а после, сделав многозначительную паузу и махнув каменной плитой в опасной близости от носа Феба, разом погубил несчастных, опустив ее на них. Более понятную презентацию придумать было бы почти невозможно: эту понял даже салдофон Феб. — И что же де... о, весьма доходчиво, я думаю. — Вы мне по душе. – отвесил сомнительный комплимент Фроло. – Идемте же! Долг зовет. Ты когда-нибудь был на крестьянском празднике?.. Нет? Так восполни этот пробел в познаниях. ...Едва судья уселся в кресло, как тщедушный задрыга с дурацкой песней набекрень подлетел к нему, повертелся, посыпал паршивыми бумажками и улетел. Клод изобразил на лице порядочное презрение, но это была лишь разминка перед действительно уничтожающим взглядом, который экономный судья приберег на потом. Задрыга вскочил на бывший эшафот, с котрого только вчера убрали виселицы и украсили флажками, и сообщил: — Лучше всех парижских дам спляшет Эсмеральда! Тутже произошел какой-то ослепительный (бесовский!) фокус, и на импровизированной сцене появилась бесстыдно одетая красотка цыга... омерзительная ведьма. Подмигнув радостно взревевшей публике, распутная девка принялась плясать, как бесноватая. — Смотрите... Смотрите, капитан... омерзительные танцы...– вне себя бормотал совершенно обессиленный злыми духами и колдовством судья. Он прижался к спинке трона, вцепился в подлокотники, даже о презрении будто забыл. А Феб, приподняв брови, и так глядел во все глаза: пытался понять, показалось ли ему, что под развивающейся юбкой совершенно нет белья. Правда, разок он покосился на Фроло – когда цыганка прыгнула на помост к высокородному (и не менее высокоблагочестивому и скромнобогатому) зрителю и, накинув ему на шею платочек, резко и игриво притянуло постное лицо к себе. Феб приподнял брови еще выше, чем прежде: теперь он, кажется, отчетливо узрел нырнувший в глубокое декольте девицы взгляд величайшего парижского праведника и даже, кажется, реакцию его тела, плохо скрытую складками сутаны... Адское верчение ведьмы наконец окончилось. Фроло обессиленно закрыл глаза рукой и немного поник на своем троне. Феб размышлял, продается ли сия огненная девка и за сколько. Тем временем чернь начала буйный отбор соленейшего из соленых – «Короля дураков». Когда судья вновь решился взглянуть на свет божий, возмущению его не было предела: старательно скрываемый в соборе урод выбрался-таки оттуда и теперь предстал в полной красоте своей на глазах всего Парижа. Разумеется, наученные бесами, развращенные цыганами безбожники помчали веселиться с, мягко говоря, весьма изумившимся Квазимодо. Фролло так старательно хрустел суставами пальцев, что чуть не переломал их. Он уже думал, до скрипа стиснув зубы, как накажет непокорного урода, но промысел божий сделал все за судью – толпе вскоре надоело восхвалять, настал час расплаты за восторженное внимание. В получеловека полетели помидоры и яйца, затем горбун был пасажен на вертящееся колесо... — Хозяин! – вырвался отчаянный крик испуганного юноши. Теперь Клод Фроло восторженно потирал руки. Старый цыган с гниющим носом, недвижимый в шумной толпе, своим долгим и как бы бесцельным взглядом заставил Фроло вздрогнуть и обернуться в его сторону. Цыган показался Фроло очень знакомым. Трудно забыть такую ненависть во взгляде, похожую на угли под пеплом сожженной горем души... Знакомое чувство одиночества перед чем-то жутким поползло в сердце судьи Фроло, подчиняя его воле страха, и, встав и вытянув руку, он крикнул: — Прекратить издевательства!