I
9 мая 2021 г., 17:19
Повитуха охнула, и ребенок чуть не выпал из давно привыкших держать новорожденных рук. Пальцы вздрагивали, старуха медленно овладевала собой. За страхом пришла жалость.
— О-ох... Живой, кажись... Да лучше б было, если...
Мать тихо стонала от пустого облегчения, наконец выпрямив ноги. Глаза ее были закрыты.
Старый цыган с гниющим носом отодвинул тяжелую пеструю занавесь, почти беззвучно вошел и через плечо бабуси поглядел на внука.
— Бедняжка... – вздохнула повитуха, покачивая слабо попискивающего младенца.
— От чего это? – спросил цыган хрипло, как бывает после долгого молчания. Повивальная бабка вздохнула снова.
— Говорят, такое бывает, если мать недоедала, пока носила дите... Бедный мальчик... Он всю жизнь будет жалеть, что не умер сегодня. – она уложила ребенка рядом с матерью.
— Что с Джиной? – старик с гниющим носом сел у постели, озабоченно всматриваясь в покрытое налетом болезненного румянца лицо роженицы. Повитуха убирала какие-то окровавленные тряпки.
— С Джиной все обошлось, – изрекла удовлетворенно. – и наредкость хорошо.
Мать застонала громче и открыла глаза. Пестрый полог, душный полумрак, свечи – совсем недавно боль заслоняла все.
— Где... где...
Старый цыган бережно взял ее за руку.
— Он здесь. Он жив.
Джина измученно улыбнулась и повернула голову к младенцу. У ослабшего горла не хватило сил вскрикнуть, зато слезы обильно брызнули и полились по еще не высохшему лицу, утопая в черных разметавшихся волосах.
— Тише... Главное, твой сын жив. – мягко сказал цыган, слегка сжимая пальцы дочери коричневой и морщинистой, будто мятая бумага, рукой.
Мать прерывисто вздохнула.
... В том месте удавалось оставаться еще неделю, пока не нагрянул судья Фролло. Клопен – шустрый мальчишка, бегавший куда-то ночью, поднял табор, и сонные люди побежали в снежную темень от безвременной смерти.
— Отвести этих мерзких цыган во дворец Правосудия! – голос борца с грехом был холоднее ветра, и железо больно защелкнулось на запястьях. Взгляд судьи вдруг упал на красивую жен... чертовку, прижимающую к груди какой-то сверток.
— Что ты прячешь? Краденый товар?
Джина бросилась навстречу темной тени собора, отчаянно прижимая к груди сына. Ей было все равно, что на своих двоих невозможно убежать от конного; она летела к резной окованной двери.
— Убежище! Умоляю, дайте нам убежище!
Но Фролло грубо развернул женщину и рванул сверток на себя. Цыганка собственным толчком при великодушном содействии судьи рухнула с лестницы, ударившись головой о каменный угол ступени.
— Ребенок?.. И какой уродливый! Чудовище! – надменные морщины судьи сложились в лик отвращения.
— Фролло! – архидьякон шаром теста выкатился на ступени собора и подхватил на руки бездыханное тело Джины. – Ты загубил невинную жизнь!
— Моя совесть чиста. – судья гордо, брезгливо поджал губы и собрался отправить адово отродье туда, где ему и место. Тонкая рука держала сверток, готовая в любой момент отпустить ребенка в темный зев колодца.
Архидьякон страстно забормотал что-то о соборе Нотр Дама, который будет свидетелем произошедшему. Клод Фролло почувствовал на себе чей-то взгляд и чуть повернул голову. За углом дома стоял старый цыган с жутким носом и смотрел, смотрел на него, делая что-то невидимое руками. В душе сложилось ощущение, словно старик готовил камень, чтоб швырнуть его в судью... хотя движение были совершенно непонятны. Он не прятал ничего, просто как-то... колдовал, и смутная... нет, явная угроза...
— Ладно! – твердо сказал Фролло, взяв ребенка на руки. Поток мудрости священнослужителя мгновенно иссяк, однако приказ в голосе судьи был адресован скорее ему самому – отвернуться от страшного цыгана и не пустить в сердце совесть и страх. – Чем я могу загладить свой грех?
— Вырасти его, как сына! – придумал епетимию архидьякон.
— Обременить себя этим уродливым? – Клод поморщился и покосился на старика за углом. Тот стоял далеко, но Фроло почему-то не сомневался, что цыган все слышит. Снова непривычный холодок полез в душу... – Так и быть. Только пусть живет у тебя, в соборе.
Едва судья изволил отбыть, старик с гниющим носом и кутающийся в скатерть мальчик подошли к ступеням. Архидьякон взглянул на цыган.
— О, как я сожалею... – прошептал с таким горем, будто являлся убийцей цыганки и одновременно всеми ее родными.
– Та миг Джина! Ва дыббук! Та миг инте тилль мормор! Ордо! Ву дерлак! – Клопен в слезной ярости упал на колени рядом с трупом, то наклоняясь над мертвым, но все еще прекрасным лицом, то вдруг выпрямляясь и грозя кулаками вслед судье.
– Са хон лагт, Клопен. – неестестественно спокойно сказал старый Тадуз Лемке. Он знал: Клод Фролло – всего лишь скуммаде иген... Слишком далеко зашедший скуммаде иген.
