Чья сторона?

У Канды на руках – кресты – чёртовы божественные кресты. У Лави – чернила и мозоли – как плата за избранный путь. Но оба пахнут одинаково: пылью, потом и кровью. " Все дороги ведут в Рим " В их случае Рим - это Чёрный Орден. Но нет в нём ни венценосных храмов, ни блажных монахов и от крестов, как от проказы все отводят взгляд. Потому что Чёрный Орден не церковь, не место где молятся и молят. Экзорцист не равно монах – в них нет и толики той веры, что быть по заверению должна и куда б не пошёл ты – имя твоё будет именем десятков других.

***

Канда ведёт рукой от подбородка вверх к виску, к рыжим взлохмаченным прядям, касается коротких ресниц. Лави рефлекторно прикрывает глаз, оказываясь в полной темноте. - Хочешь ослепить меня, Юу? – в голосе смех, издёвка и толика, едва-едва заметный проблеск, страха. Они не друзья, они не товарищи, они не «нечто большее». Они – объект и наблюдатель. Всё что между ними – способ получения информации – элементарный контакт на уровне инстинктов. Если захочет – Канда может просто удавить его, переломать хребет, выдавить глаз – и ничего от этого не потеряет. Лави может уйти, отдалиться, свести любое взаимоотношения к минимуму – и упустить лишь мелкий осколок истории – пару сток, не более. - Хотел бы, давно бы это сделал, - как подтверждение его мыслей, холодный голос – отрезвляет. Книгочей открывает глаз и видит бесстрастное лицо – Канда не тот человек, что будет проявлять эмоции, но вот глаза… Лёгкий прищур, едва заметно сведённые брови – историк младший вызывает у него интерес, озадачивает и немного, совсем, раздражает. Губы сами расходятся в улыбке – хитрой, будто сфинкс застал непутёвого путника впросак. Сам того не ведая экзорцист выдаёт себя с головой. - Зачем пришёл? Иногда их перепалки напоминали игру с дворовой зверушкой. Зверушкой всегда был Лави – когда дурачился, когда подтрунивал, когда просто разговаривал с Кандой. А тому, как будто, иной раз и нравилось с ним забавляться – эдакий усталый путник, встретивший на своём пути бродячего пса. Пёс, правда, был с изъяном, да и путник особо на человека не походил. - Ты знаешь, - книжник елозит головой по стене к коей сейчас прижат твёрдой рукой, отцепляет кандовскую руку – осторожно – от себя и двигается вдоль стены, - Юу? Звук удара эхом разносится по коридорам, от одного к другому. Линали, отмеряя метры шагами от столовой и до научного отдела, внимательно прислушивается в шум шагов, переходящих в бег трусцой и с облегчением вздыхает – гадать не стоит и так известно кто и за что получил.

***

- Во что ты веришь, мальчик? – взгляд старика остёр, как иглы его «Северного компаса», - В бога ли? В графа? Молчание служит ему ответом. Что может ответить тот, кто подобными вопросами не задаётся? В себя ли верит? В женщину ту? В Уолкера-ноя ли? И может ли верить он? На лестничной клетки темно, новое здание для ордена не настолько большое как прежнее, но пустые его полуосвещённые коридоры всё так же мрачны – будто это и не другое место вовсе. Лица экзорциста не видно, свет лампы выхватывает лишь часть тела – рука на рукояти мугена сжимается сильнее – не в злости, в каком-то напряжении. Книгочей смотрит выше, во тьму и видит там отблеск глаз – почти человек, но только почти. - Это так важно? – голос не дрожит, как и рука не дрогнет – не понаслышке знает старый книгочей. - Не суть, - Историк пожимает плечами, - Но мне интересно, чью сторону ты выберешь в случае... - В случае? – Канда ведёт плечом, силясь отогнать появившееся раздражение – одни загадки от этих книгочеев – по-человечески и прямо говорить они, по-видимому, не умеют. - В случае, если представиться возможность выбирать, - мелькает огонёк спички и дым от зажжённой папиросы поднимается вверх – со стороны разговор может показаться не принужденным, но это лишь видимость. Губы сами расходятся в кривой усмешке – что ему орден? Что ему граф? Если б мог видеть старик его лицо, то прекрасно понял бы, что нет для него ни друзей, ни врагов как таковых и жизнь ещё одна, лишь для того и дана была ошибки прошлого что бы исправить. И класть на алтарь во имя, мать его, графа или ордена он не намерен. Канда разворачивается, что бы уйти, показывая – разговор окончен. Но отчего-то останавливается и из тьмы бросает вопрос: - А чью сторону выберете Вы?

***

Губами к губам, сталкиваются зубами, кусают почти до крови – каждый норовит взять вверх, вести в этой грубой игре. Лави не привык поддаваться, с женщинами он всегда – ведёт, определяет ход, дальнейшие действия. Канда – сгусток энергии, не выплеснутой, но обращённой в сосуд – и тоже он не собирается быть ведомым – кто-то, но только не он. Эти роли, в общем-то, не для них даже. Как так вышло? Лави спускается вниз падая на колени, второпях, пока не передумал и не струсил, чего уж тут стыдится, расстёгивает дрожащими руками пряжку кандовского ремня. Позор для будущего историка – мелкий тремор прошибает всё тело – смесь возбуждения и страха. Книжник замирает – всё как-то быстро разбивается о реальность происходящего. Ему бы пару минут назад ещё подумать, а не сейчас. Дурная привычка, выработавшаяся в ордене – действовать, а потом думать – отбивает здравомыслие за пару лет. - И? – то ли Канде не терпится, то ли сам он уже не рад – всё зашло куда-то не туда. Лави вздрагивает, отгоняет оцепенение и пытается заставить себя действовать – взгляд то и дело бегает из стороны в сторону – смущение отзывается пересохшим горлом. Но отступать нельзя. Либо опозорится как книгочей, либо как мужчина – и то, и другое заденет самолюбие. А это, ой, как больно. Плоть под рукой его горячая, смазка выступает на конце головки и историк большим пальцем растирает её по основанию. Всё как у людей – мозг фиксирует особенности физиологии, пытаясь остаться беспристрастным. Лави наклоняется ближе, облизывает пересохшие губы и берёт в рот – горло обжигает, плавит и книжник на мгновение задыхается. Руки сами хватаются за сползающие с экзорциста штаны. - Тц! – Канда шипит где-то там, на верху, и хватает его за плечи, в надежде от себя отцепить. Лави сглатывает, как может, и зубами своими старается больше кожу его не цеплять – это трудно, когда во рту у тебя член. Книжник заглатывает сильнее, двигая головой, цепляется руками за ткань, за кожу на бедре и слышит, как выдыхает, сдерживаясь, Канда сквозь зубы – молчавшая до этого комната наполняется звуками. На коленях стоять жутко не удобно и мысль, с запозданием, выхватывает наличие в комнате поверхности помягче и погоризонтальнее. Лави тянет его за собой на кровать, – Канда готов почти на всё, но даже в такой ситуации остаётся верен себе – не спускает внимательного взгляда. Книжник стягивает удушающую кофту и экзорцист, как отражение, повторяет за ним – плащ следом падает на пол. Канда полулежит, подпирает спиной спинку кровати, ожидая по все видимости продолжения, но Лави не торопится. Историк руками оглаживает грудь, живот – хочется помять, ощупать тело перед собой – только вот щупать там не чего. Канда молчит, не торопит, но дёргается от прикосновения губ книгочея к головке – Лави снова берёт у него – ловко, почти наученный за эти считанные минуты – рукой ведёт вверх, оглаживая напряжённые мышцы и надеясь, что руку ему эту сейчас не оторвут. Экзорцист уже не сдерживается и воздух сотрясают приглушённые стоны – будущий хранитель истории собой доволен: что-то, а доводить оппонентов до исступления можно разными способами. - Агрх! – Лави дёргает головой, задевая зубами кожу , когда рука Канды хватает его за волосы, тянет вниз сильнее насаживая, проталкиваясь всё глубже. Книжник старается не давиться, следуя за ускорившимся темпом, но влага всё равно выступает на глазах. Апостол божий что-то шипит, шарит рукой по простыни, цепляется за кованную спинку. Лави бы разобрать, но в ушах шумит от бьющейся в венах крови, да и поздно уже. Он всё же давится – крепкая хватка на голове не даёт отстраниться – сперма заполняет рот и чувствует он, как течёт она по разодранному горлу. Мгновение и всё прекращается, книгочей отстраняется, принимая вертикальное положение – рукой нащупывает стену и придерживается за неё. - Хи! – смешок сам вырывается – с лёгким хрипом и икотой. Под вопросительным взглядом Лави растягивает собственные брюки и, оглаживая напряжённый член, начинает себе дрочить. Усмешка у Канды не злая, скорее заинтересованная – он, растрёпанный и тяжело дышащий, продолжает с интересом наблюдать за стараниями будущего историка довести себя до оргазма. - Ммм! – рука всё же скользит по стене, но Канда – любезно не убравший свою поставленную ногу – вовсе не против, когда Лави цепляется за его колено. Перед глазом, не закрытым повязкой, бегут мурашки и чувство разрядки уже близко – книгочей быстрее водит рукой, периодически всё же сбиваясь. Взгляд сам – неосознанно – скользит по телу напротив, замечает детали, но мыслей нет – они придут потом, в более подходящей для этого обстановке. Канда глаз не отводит, смотрит так же в ответ – с интересом, прикусывая нижнюю губу – голову свою подпирая рукой и выглядит как сытый зверь. Стон с хрипом вырывает сквозь плотно сжатые губы, а ногти впиваются в чужую светлую кожу. Лави ловит себя на том, что дыхание совсем сбилось, а ещё, что хочется ему запачкать эту ухмыляющуюся рожу напротив собой. Рука, заляпанная в собственном семени, тянется к кандовскому бедру – растирает белое вязкое по коже и экзорцист низко рычит – рычит, но не кусает. Историк накланяется ближе, ещё ближе – как можно ближе – и лица их теперь напротив друг друга. Канда дышит медленнее, ждёт дальнейших действий или противодействий – смотря откуда смотреть. Лави утыкается лбом ему в плечо, туда, где выступает ямка над ключицей, чувствует, как расслабляются мышцы и сегодняшний его партнёр, и тоже старается выровнять дыхание – сейчас можно дать себе немного времени, что бы побыть «человеком». В комнате душно, открыть бы окно, но сил не остаётся совсем. Книжник перемещается, ложась под бок экзорциста, головой своей трётся о костлявое его плечо. Канда кажется совсем не против, а может тоже просто разомлел – ровное дыхание баюкает, расслабленное тело и мозг, чего уж там таить, впадают в транс. Историк бездумно осматривает помещение – бардак – прибраться ему б не мешало, как вообще они умудряются здесь что-то найти? - И как тебе? - Лави преисполнен гордости. Первый раз в жизни и так удачно получилось - главное панде про это достижение не говорить. - Хреново, - честно признаётся Канда и голос его с хрипотцой выдаёт с головой. - Правда? – книжник всё же встаёт с кровати, и нет не окно открыть, а одеться следовало бы, - Твой вид лучшая награда! – он наклоняется за разбросанными вещами и получив весьма ощутимый пинок, падает на пол, - Больно, Юу! - Будешь так меня звать – сделаю так, что звать нечем будет! – Канда вскидывается мгновенно, вспыхивает, как огарок свечи, что бы тут же затухнуть. Историк младший ставит про себя галочку – не забыть и запомнить, а потом найти и докопаться. Экзорцист встаёт следом, неспешно одевается, приводит взлохмаченные волосы в более менее вид – Лави натягивает только сползшие штаны и заваливается обратно на кровать. - А зеркал у нас не имеется, - поспешно предупреждает историк, ловя ищущий взгляд. Канда в ответ только фыркает и, не обернувшись, уходит – дверь за собой тихо притворяет, из вежливости или из благодарности – его не разберёшь. В помещении остаётся лишь туманно-сладкий запах и сонный донельзя книгочей.