A Yuzu Grows in Brooklyn

      На тенистой улице Бруклина из пожарного гидранта вырываются в воздух струи воды, и под этими брызгами, смеясь и визжа, плещется стайка ребятишек. Луи не винит их. Лето подходит к концу, унося с собой неутомимую, бесконечную жару, и кажется, не только дети, но и все вокруг пытаются ухватиться за последние крупицы летней беззаботности.       Уже вечер пятницы, и Луи опаздывает. Он знает, сколько времени ему понадобится, чтобы дойти до метро и сколько — чтобы добраться до нужного места. А ещё он знает, что нужно выходить раньше, если ты куда-то собираешься. Но проблема в том, что Луи, честно говоря, не хочет никуда выходить вообще. Это больше похоже на какое-то чувство необходимости, которое ему навязывают одиночество, страх упущенных возможностей и ворчливый голос в голове, почему-то настаивающий, что если он пропустит этот вечер, то это приведёт к жизненному провалу. Словно от сегодняшнего вечера зависит абсолютно всё.       Останешься дома — и ты умрёшь жалким, без гроша в кармане и в полном одиночестве.       Если бы Луи не был вечно одиноким, скорее всего, у него не возникало бы таких мыслей. Порой он осознаёт, как абсурдно звучит этот голос в голове, и игнорирует его, оставаясь дома.       Но чаще он просто поддаётся уговорам Зейна, одевается и приезжает в бар, где они договариваются встретиться, который либо неоправданно дорогой и жутко переоценённый, либо настолько дерьмовый, что становится страшно. Если Луи повезёт и никто не закажет одну порцию на всех, ему хотя бы не придётся делиться едой (но обычно он всё равно заглядывает в «Доллар Слайс» по пути домой).       Нет ничего лучше старой доброй холостяцкой жизни в Нью-Йорке. Это не сарказм, нет, ни разу. Луи понятия не имеет, что такое сарказм.       Он выходит из метро в Сохо и смотрит на построенный маршрут в мобильном приложении. Спустя пять минут он заходит в залитое неоновым светом помещение и сразу замечает Зейна у барной стойки.       — Привет, — говорит Луи, и Зейн заключает его в мягкие объятия. Луи отчётливо чувствует, что кто-то стоит рядом и смотрит на них. Кто-то, кто, очевидно, является другом Зейна, которого тот пригласил присоединиться к ним этим вечером. Луи выпутывается из объятий Зейна и делает шаг назад. С вежливой дружелюбной улыбкой он поворачивается к незнакомцу и… застывает.       Для справки, их разговор с Зейном выглядел примерно так: Я хочу познакомить тебя кое с кем

Вы встречаетесь?

Нет, просто друг. Он только недавно переехал и пока ни с кем особо не знаком. Вообще он из Чешира       А ещё он божественно красив, но Зейн почему-то забыл об этом упомянуть.       Луи сразу же думает о дурацкой бейсболке на голове и проступающей к концу дня лёгкой щетине. Он даже не задумался о том, как выглядит, лишь мельком взглянул на себя в зеркало перед уходом. Ему хочется ударить себя по лицу, но вместо этого он пытается изобразить естественную улыбку.       — Привет, — говорит мужчина, протягивая руку и представляясь: — Гарри.       — Луи, — они обмениваются рукопожатием. У Гарри большие ладони и длинные мозолистые пальцы. Он высокий, стройный, хоть и немного сутулится. У него подтянутые руки и идеальная улыбка. Его волосы беспорядочным взрывом коротких пружинистых локонов обрамляют лицо, завиваясь у лба. Глаза широко раскрыты, но это не выглядит комично — его взгляд открытый, внимательный и изучающий. Гарри одет в простую чёрную футболку, синие джинсы и вансы. Но он сногсшибательно красив, и Луи отводит взгляд в сторону, понимая, что он ведёт себя так же, когда он влюблён. Что нелепо до невозможного. Они только что встретились.       Гарри тоже отворачивается, но, когда они, заказав напитки, усаживаются за столик, их взгляды снова пересекаются и они улыбаются друг другу. А потом одновременно опускают глаза.       — Я отойду на минутку, — говорит Гарри. Он встаёт и направляется в сторону туалетов, оставляя Зейна и Луи наедине.       — Ты, блять, прикалываешься надо мной? — восклицает Луи, как только Гарри оказывается вне зоны слышимости.       Зейн недоумённо хмурится.       — О чём ты?       — Ещё друг называется. Я бы никогда так с тобой не поступил.       — О чём ты вообще говоришь?       — Ты не говорил мне, что он выглядит так, — говорит Луи. — Ёбаный Христос.       Зейн закатывает глаза и делает очередной глоток.       — Только на прошлой неделе ты говорил мне, что не заинтересован в отношениях.       — И что с того?       — Он даже не в твоём вкусе, Луи.       — С каких это пор?       — Ему двадцать девять! — говорит Зейн. — Ты не встречаешься с мужчинами младше тридцати.       Луи замолкает на мгновение. Это правда, но…       — И что дальше? Хороший друг сказал бы: «Хей, хочу познакомить тебя со своим приятелем. И да, если что, он нереально горячий». И вообще. Всего лишь два года разницы. — Ты не встречаешься даже с мужчинами своего возраста, — заявляет Зейн, нахмурив брови. — Ты утрируешь, — Луи качает головой, потягивая свой напиток. — В любом случае, я останусь выпить, а потом уйду. Я не собираюсь терпеть эту подставу дольше, чем необходимо.       Зейн оставляет его слова без ответа, принимаясь изучать меню.       Гарри возвращается, и его взгляд вновь находит глаза Луи.       — Вы уже сделали заказ?       — Луи останется только выпить, — отвечает Зейн. По его голосу незаметно, что его забавляет эта ситуация, но Луи знает его слишком хорошо.       — Да? — спрашивает Гарри, и ему хватает наглости выглядеть разочарованным.       Луи пожимает плечами.       — Может быть, перекушу чем-нибудь. Не знаю.       — Я слышал, здесь делают отменные начос, — говорит Гарри. — Возьмём большую тарелку на всех?       Луи точно зайдёт в «Доллар Слайс» на обратном пути.       — Конечно, без проблем, — он даже не смотрит в меню. — Как вы познакомились? — спрашивает Луи, указывая на Зейна.       — У нас есть общая знакомая, — отвечает Гарри. — Клемена.       Луи знает, что они с Зейном вместе работали. Она провела в Нью-Йорке весь прошлый год, и они с Зейном постоянно зависали вместе. Потом офис рекламного агентства, в котором она работала, перенесли в Майями, и Клемена перебралась туда. Она объясняла это тем, что тёплая погода ей больше по душе. Зейн больше склонялся к варианту, что у неё был страх обязательств и серьёзных отношений. В любом случае, он сказал, что между ними всё кончено.       — Мы общались в основном в Интернете, переписывались в Твиттере, — продолжает Гарри. — Когда я сказал, что переезжаю в Нью-Йорк, она дала мне контакты Зейна. Так и подружились.       Луи прищуривается, подозрительно глядя на Зейна.       — И он к тебе ещё ни разу не приставал? — спрашивает он Гарри.       — Нет, не приставал, — смеётся Гарри, а затем, надув губы, обращается к Зейну: — Моя грудь недостаточно привлекательна?       Луи с Зейном фыркают, они все растворяются в лёгкой атмосфере веселья, но для Луи всё по-особому ярко: он словно теряет голову в сладком экстазе. Он обожает людей с хорошим чувством юмора. Если этот юмор не совсем приличный, то Луи любит их ещё больше. В сочетании со всем остальным, Гарри представляет для него потенциальную угрозу.       — У тебя чудесные сисички, приятель, — шутливо отзывается Зейн, произнося это так мягко и по-доброму, как способен только он.

‧✧̣̇‧✧̣̇‧✧̣̇‧

      Когда такси Зейна отъезжает от обочины, Луи поражает осознанием того, что Гарри всё ещё стоит рядом с ним. Луи смущённо улыбается.       — Как ты доберёшься домой? — спрашивает он.       — Пока не знаю. Если честно, я совсем не наелся, — отвечает Гарри. — А ты?       — Приятель, я умираю с голоду, — отзывается Луи, и Гарри тихонько посмеивается. — Вообще я планировал ещё перехватить кусочек пиццы по дороге домой.       — Так ты всё продумал?       — Конечно. Как и всегда, — говорит Луи. — Я бы пригласил тебя, но это не особо презентабельное местечко. Ты просто платишь один доллар, получаешь кусок пиццы и съедаешь его по пути к метро.       — Оу, я понимаю, — может, это всего лишь игра воображения Луи, но ему кажется, что Гарри выглядит немного разочарованным.       — Но мы можем сходить в «Файв Гайс», если ты хочешь насладиться моей компанией ещё немного.       — То есть ты готов променять пиццу на бургер? — улыбается Гарри.       — Сейчас я готов съесть что угодно. Если честно, безумно хочу хорошо прожаренный полный английский завтрак. Мечтаю об этом уже неделями, — признаётся Луи. — Я готовлю лучший английский завтрак в округе. Когда у меня есть на это время, конечно же.       — Хотел бы я это увидеть, — произносит Гарри. — Лучший завтрак в округе.       — Ты мне не веришь?       — Ну, мой английский завтрак весьма неплох.       — Не лучше моего, это уж точно.       Гарри беззаботно пожимает плечами.       — Как скажешь.       — Послушай, мне нравится, когда я прав. Ещё больше мне нравится, когда другие люди признают, что я прав. И я собираюсь доказать тебе, что я прав, а потом услышать это от тебя. Выбор за тобой.       Гарри отвечает не сразу, и когда он смотрит на Луи, тот поражён тем, каким довольным он выглядит. Кто вообще может так выглядеть, когда Луи намеренно ведёт себя как полный придурок? Он засовывает руки в карманы и заканчивает:       — Просто выбери время и место.       — Ты готов продемонстрировать мне свои выдающиеся кулинарные способности прямо сейчас?       — Ну, это было бы весьма проблематично, учитывая, что мы стоим на улице.       — Я живу в шести кварталах от сюда, если что, — как бы мимоходом упоминает Гарри. — Но я не настаиваю.       — Ты хочешь, чтобы я приготовил полный английский завтрак прямо сейчас?       — Если тебе нужен день-другой чтобы настроиться...       — Ой, отвали, — смеётся Луи. С одной стороны, его состязательная натура рвётся в бой. Он должен доказать свою правоту. Его гордость не терпит подшучиваний. Но чем больше Гарри подкалывает его, тем больше Луи хочет подразнить его в ответ, и это не просто дружеский стёб. Ему нравится Гарри. И, каким бы взъерошенным и неопрятным он ни выглядел, Луи думает, что Гарри тоже к нему тянет. И ничто так не убеждает в том, что готовка в десять часов вечера — отличная идея, как выцветший безлюдный простор летнего вечера.       Луи лишь пожимает плечами:       — По рукам. Мне терять нечего.       Дорога до квартиры Гарри в Ист-Виллидже не занимает много времени, и Луи не успевает как следует обдумать свои решения. Когда они уже подходят, Луи задаётся вопросом, как Гарри может позволить себе квартиру в таком месте, если только он не снимает её ещё с пятью соседями, которые не могу поделить между собой гостиную. Но здесь лишь Гарри и Клэр — подруга подруги, которая уехала навестить семью в Швеции.       — Вообще, это её квартира. Или её бабушки, или ещё кого-то там, — обьясняет Гарри, включая свет в гостиной. Повсюду стоит фамильная мебель, но это не выглядит безвкусно: немного потрёпанный диван с коричневой бархатной обивкой, отдающий глянцевым блеском высокий шкаф с телевизором, множество ковров, — возможно, персидских — изысканно расписанный чайный сервиз на столе. — Я поживу здесь, пока не найду для себя что-нибудь подходящее.       — То есть ты не платишь за квартиру? — прямо спрашивает Луи, и Гарри смотрит на него как на сумасшедшего.       — Конечно плачу. Мы разделили квартплату пополам.       Луи мысленно делает заметку.       Они проходят на кухню. Она совсем небольшая, но для Манхэттена вполне прилично. С изысканной плиткой и вычурными крошечными деталями, навевающими мысли о китче.       Гарри возиться со своим телефоном, и в следующую минуту голос Шанайи Твейн мягко льётся из колонок в углу.       — Хорошая мысль, — отмечает Луи. — Мне нужен саундтрек для победы.       Гарри оставляет эту фразу без ответа.       — Итак, кто начнёт? Хочешь быть первым?       — Нет. Лучшее напоследок, — заявляет Луи. — Тем более я пока не знаю, что где лежит.       Гарри лениво барабанит руками по столу.       — Без проблем, как скажешь, — он снимает с крючка на холодильнике потрёпанный розовый фартук, в углу которого вышиты его инициалы, и, отцепив от его кармана маленький крабик, собирает волосы в маленький пучок на макушке. Луи улыбается, очарованный до безобразия, но пытается оставаться непреклонно равнодушным к происходящему. Какая разница, что у Гарри есть фартук с его инициалами? Это ничего не говорит о его навыках.       Гарри моет руки и принимается за дело.       — Итак, чем ты занимаешься?       — Я руководитель хора в тридцать восьмой школе, а летом даю уроки игры на фортепиано. Возможно, в один прекрасный день я окажусь на Бродвее. Собственно, поэтому я и здесь.       — Звучит потрясающе, — говорит Гарри. — Я бы попросил тебя спеть что-нибудь, но, думаю, ты и так постоянно слышишь такие просьбы. Мне кажется, общество очень предвзято к представителям творческих профессий. Словно ты должен каждый раз доказывать свой талант.       — Иногда меня действительно просят о таком, но я не против спеть для тебя что-нибудь. Единственное, не хочу показаться хвастуном и выпендрёжником: ведь я и так собираюсь уделать тебя на кулинарном поприще. Лучше оставить несколько козырей на потом, как думаешь?       — Конечно, — соглашается Гарри, пытаясь не засмеяться. — Ты не против, если я заменю некоторые ингредиенты?       — Без проблем, если ты думаешь, что это увеличит твои шансы.       — Ты просто смешон, — заявляет Гарри, доставая нужные продукты: колбаски и бекон, — сразу понятно, что он закупается не в обычном супермаркете, а в дорогих мясных лавках — сочные красные и жёлтые помидоры, пачку грибов, яйца и банку запечённой фасоли. — У меня нет нужного вида бекона и кровяной колбасы.       — Ничего страшного, — заверяет Луи, перебирая стопку подставок для стаканов в форме пазлов. — Как тебе Нью-Йорк?       — Лучше, чем в начале года, — Гарри начинает возиться с колбасками и беконом.       — Когда ты переехал?       — После Рождества в том году, — отвечает Гарри. — В Новый год, если быть точнее. Это было ужасно. Холодно, грустно и одиноко. Потом я как-то перестал зацикливаться на этом, познакомился с Зейном по совету Клемены, и всё более-менее наладилось.       — Звучит депрессивненько. Если хочешь, приходи к нам на Новый год.       Гарри отрывается от плиты и смотрит на Луи.       — Спасибо. Я с радостью, — говорит он с такой серьёзной искренностью, что у Луи перехватывает дыхание. Затем начинает играть How Will I Know Уитни Хьюстон, и магия момента рассеивается. Так проходит ещё минут двадцать. Если они не подпевают песням и не пританцовывают в ритм музыке, они расслабленно болтают о Нью-Йорке.       Луи смутно понимает, что делает Гарри, но в целом не переживает, даже когда тот добавляет лук и коричневый сахар к запечённой фасоли или обрызгивает грибы столовым вином. Если честно, сам Луи из приправ всегда использует только соль и перец. Он вообще считает, что главное в английском завтраке — это идеальная степень прожарки. И он готовил это блюдо достаточное количество раз, чтобы убедиться в собственной правоте. Сложно было бы найти что-то, в чём он уверен больше, чем в этом.       — Я положу бриошь, если ты не возражаешь? — говорит Гарри.       Луи сопротивляется желанию закатить глаза.       — Как хочешь.       Только когда Гарри начинает накрывать на стол, Луи слегка напрягается. Он уверен, что видел что-то похожее в каком-то выпуске «Железного шеф-повара». Гарри подвигает тарелку к Луи и протягивает ему вилку. Тот смотрит на него с подозрением, накалывая на вилку колбаску с томатом и кусочек яйца с фасолью, и отправляет это всё в рот.       Ему требуется приложить немало усилий, чтобы не застонать, потому что это лучше, чем оргазм.       На вкус это просто невероятно. Гораздо вкуснее, чем когда-либо получалось у него самого, ароматней и с лёгким тонким послевкусием. Словно это блюдо прямиком из детства, но каким-то непостижимым образом ещё лучше. Волнующе и пикантно. С идеальной прожаркой и хрустящей корочкой. Всё, о чём Луи может мечтать в этот момент, — это оказаться одному дома, облачиться в пижаму и забраться в постель, поглощая это совершенство так быстро, насколько это физически возможно.       Гарри же просто наблюдает за ним, и гордость Луи под угрозой, так что он осторожно кладёт вилку на стол и спрашивает:       — Кто ты, чёрт возьми? Ты что, шеф-повар?       Сложив руки за спиной, Гарри самодовольно улыбается:       — На самом деле, да.       — Типа профессиональный?       — Да.       Луи шумно выдыхает.       — Только не говори, что ты какая-нибудь знаменитость вроде Бобби Флэя.       — Нет, но мы знакомы.       — Охуеть, — шепчет Луи. Он встаёт и берёт тарелку со стола. — Я забираю это с собой.       Гарри смеётся.       — Куда ты собрался?       Сидя на диване в гостиной, Луи проводит короткое интернет-исследование, и его подозрения мгновенно подтверждаются.       — Ты есть в Гугле!       — Я знаю, — смиренно вздыхает Гарри, присаживаясь на подлокотник дивана.       Луи видит множество фотографий Гарри со знаменитыми поварами в роскошных ресторанах, снимки, на которых он держит разные награды, ссылку на статью в Independent, где его однажды упоминали.       — Это Википедия? — с ужасом спрашивает Гарри. — Пожалуйста, не читай это. Я и так скажу тебе всё, что ты хочешь узнать.       Луи опускает телефон.       — Хорошо, договорились. Где ты работаешь?       — Augustine, — отвечает Гарри.       Фешенебельный, модный и очень известный французский ресторан в Мидтауне, у которого также есть площадки в Лондоне, Париже и Сан-Франциско. Там сняли не один фильм в окружении мраморного великолепия, слоновой кости и увитых плющом балконов. Его владелица, Энн Августин, обладательница множества непонятных наград и автор знаменитых книг, удостоенная трёх звёзд Мишлен, часто становилась гостьей разных программ и телешоу.       — Чёрт, — бормочет Луи. — Это невероятно.       — Звучит более впечатляюще, чем есть на самом деле, — говорит Гарри. — Я просто знаком с хозяйкой ресторана.       — Эм, окей, ты сейчас говоришь об Энн Августин? — посмеивается Луи. — Вы, часом, не лучшие друзья?       — Время от времени, — загадочно отзывается Гарри. И когда Луи скрещивает руки на груди и выжидающе на него смотрит, добавляет: — На самом деле, она моя мама.       На несколько мгновений воцаряется тишина. Луи всегда легко распознавал ложь, но сейчас он не может сказать, что ему вешают лапшу на уши.       — Чего? — он в шоке таращится на Гарри.       — Ага, я знаю, — ещё серьёзней, чем раньше, отвечает тот.       — Она устраивала в прошлом году ужин в честь дня рождения Барака Обамы, Гарри! Моя мама записывает каждое её шоу, как религиозная фанатичка, — говорит Луи, надеясь, что эти факты в полной мере передадут степень его внутренней истерики.       — Да, — соглашается Гарри, — но я бы не назвал её знаменитостью. Она сделала много громких вещей, но в жизни она самый обычный человек. Ну и мы не всегда находим с ней общий язык.       — Гарри, —наседает Луи. — У неё есть своё шоу на Нетфликсе.       Гарри фыркает.       — Это не её шоу. Её просто пригласили туда.       — Окей, как скажешь. Итак, вы с матерью настоящие знаменитости, и это до сих пор нигде не всплыло? А Зейн знает?       — Может, Клемена что-нибудь упоминала, но мы не говорили об этом. Я действительно не такой уж и известный, — почти отчаянно говорит Гарри, пытаясь убедить Луи. — Конечно, некоторые люди из индустрии знают меня, но для них я всего лишь сын Энн. У меня нет собственной кулинарной книги. У меня нет своего шоу. И та статья в Википедии состоит из одного абзаца. То, что она вообще существует, — какое-то позорище. Твоя еда остынет.       Луи берёт тарелку и продолжает жевать.       — Хм, хорошо. Но ты типа её протеже? Я про твою маму.       Гарри снимает заколку и небрежно проводит рукой по волосам.       — Мне нужно выпить, прежде чем мы начнём этот разговор, — говорит он. — Будешь что-нибудь?       — Почему бы и нет, — соглашается Луи.       В итоге Гарри делает им непозволительно вкусные коктейли из бурбона с яблоком и кленовым сиропом и накладывает себе более скромную порцию еды на тарелку.       — Я не считаю себя её протеже. Мама многому меня научила, но я не думаю, что она хотела, чтобы я пошёл по её стопам. Тем более, она довольно консервативна, а мне нравится экспериментировать с французской и японской кухнями… — Гарри замолкает. — У меня есть свой ресторан в Лондоне. Уже как три года. И мы собираемся открывать ещё один в Нью-Йорке. Поэтому я и здесь. Помимо того что торчу в Augustine.       Луи кладёт руку на спинку дивана и укладывает голову сверху.       — Ваши разногласия связаны с твоей страстью к экспериментам на кухне?       Гарри делает ещё один глоток.       — Эм…       — Мы можем сменить тему, если ты не хочешь об этом говорить.       — Нет-нет, всё в порядке, — говорит Гарри, и, кажется, это действительно так. Он немножко сутулится, пытаясь усесться поудобней, а бокал балансирует на его колене. — Возможно, это тоже наложило отпечаток. Просто мама слишком строга ко мне. Если мы говорим не о еде, то всё в порядке. Думаю, если бы я стал врачом, как моя сестра, например, всё было бы по-другому. Потому что она мало что понимает в этой области и её мнение не может быть авторитетным. Но когда я решил пойти по её стопам, она решила, что обязана всё контролировать. Словно если я не добьюсь успеха, это ударит по её имиджу. Я понимаю, в индустрии не так много женщин, которые добились таких высот, поэтому ей есть о чём беспокоиться. Не знаю, она всегда очень занята, так что у меня никогда не было возможности спросить напрямую.       — Это здорово, что ты подумал о том, как это выглядит с её точки зрения, — говорит Луи.       Гарри пожимает плечами.       — Это просто предположение. И я не хочу, чтобы это звучало как жалоба. Я понимаю, что мне и так очень повезло.       — Послушай, прекращай это. Ты можешь быть откровенным со мной. Даже если ты думаешь, что это прозвучит как-то неблагодарно, — говорит Луи. — До тех пор, пока ты не осуждаешь меня за моё собственное нытьё. А это довольно частое явление.       — По рукам, — соглашается Гарри, они чокаются бокалами. — Ты должен как-нибудь зайти в мой ресторан. Я тебя приглашаю.       Луи играет бровями.       — Вы только посмотрите. Я обзавёлся друзьями в высших кругах.       Он даже не задумался о том, что ему не следует рассматривать Гарри как друга и что он упустил из вида свою первоначальную цель — оказаться с ним в постели ещё до полуночи. Он смотрит на Гарри, развалившегося на диване, и каждая деталь в его позе излучает беззащитность и усталость. Ладонь свободно обёрнута вокруг бокала, плечи поникли, немного засалившиеся к концу дня пряди упали на лоб. Луи нравится его чувство юмора, скромность и явно пылкий характер. Внезапно в его интересе к Гарри становится гораздо меньше чего-то сексуального.       — Расскажи мне о своём ресторане, — мягко просит Луи. — Как он называется?       Гарри дарит ему улыбку в ответ.       — «Юдзу». Это японское цитрусовое дерево. Кстати, хочешь увидеть кое-что по-настоящему классное? Ну, пока что не очень классное, но оно обязательно будет таким.       — Не очень, если честно.       — Ну эй! Пойдём, — Гарри тянет Луи за руку, и тому всё равно приходится подняться на ноги. Гарри ведёт его на балкон — конечно же, здесь есть и балкон — с небольшой, но самой настоящей оранжерей, обрамлённой белым деревянным каркасом. Внутри в причудливых горшочках стоят различные растения и травы, а в центре — карликовое деревце с насыщенными тёмно-зелёными листьями.       — Знаешь, вообще вырастить лимонное дерево в Нью-Йорке вполне реально, — говорит Гарри, открывая дверцу оранжереи. — Это непросто, и оно до жути привередливое, но это в принципе возможно. Я не слышал, чтобы кто-нибудь пытался вырастить юдзу, но я решил попробовать.       Восторг Гарри настолько заразителен, что Луи ловит себя на том, что улыбается и наклоняется ниже, чтобы получше рассмотреть растение.       — Ты как-нибудь назвал его? — спрашивает он. — У него должно быть имя.       — Стиви, — произносит Гарри. — В честь Стиви Никс.       — С таким именем тебе не о чем беспокоиться, — заверяет Луи. — Ты разговариваешь с ней?       — Каждый день, — Гарри выпрямляется и скрещивает руки на груди. — И раз вы теперь знакомы, ты тоже должен приходить, чтобы поговорить с ней. Как можно чаще.       Луи с деланным раздражением качает головой.       — Вот так, значит? Тогда я рассчитываю на ужин после каждого визита.