Косы ему не плети

Василина сидела на кухне в вечерних сумерках. Пыхтела дрянными, горькими сигаретами, но предусмотрительно открыла форточку. Старую, деревянную и скрипучую. Потерла щиколотку одной ноги стопой другой, почесав кожу шерстяным носком. — Эй, Голопузикова, — яростно завопила с комнаты её мать, наглаживая рубахи, — на балкон выйди. — Ну, мам, — капризно протянула, — я же у мамы хулиган! — Ты у мамы неудачница, — весело крикнула в ответ женщина. Василина тяжело, специально, чтобы её мать слышала, вздохнула. И почапала на балкон, пыхтя зажатой промеж зубов сигаретой, насупив светлые брови. Капризно громко захлопнула дверь балкона, что аж стекла задребезжали и неприятно поежилась. На улице было холодно. А она вышла, как была — в короткий, ядовито-голубых шортах, шерстяных высоких носках и в черной футболке, на которой гордо красовался Мэрлин Мэнсон. Василина любила эту футболку. Хотя та, из-за любви девушки к ней, уже потерлась, рисунок отпадал кусками и ей была одна судьба — на тряпки. Недовольно поежилась. Вот так и жилось. Такая вот жизнь у маминого хулигана-неудачника с фамилией Голопузикова. Поменяла бы давно, но отец возмутился. Запричитал, что это ж их славный род Голопузиковых! Василина повздыхала и согласилась дальше носить эту потешную фамилию. Хотя видела, как люди хихикают в ладошки, когда она стыдливо представляется: Василина Сергеевна Голопузикова. Думала, вот стукнет ей двадцать пять годиков и она будет суровым оперативником, расследовать дела о убийствах, запугивая бедных преступников так, что те будут рыдать, взывая к мамочке. Даже отучилась. Но когда пришла устраиваться в полицию, даже честно сдала все нормативы, на неё поглядели скептически. Не удалась ростом, так ещё детское личико — ей до сих пор бабки в спину кричать, что маме расскажут о сигаретах. Думают, что Василине лет пятнадцать, от силы шестнадцать. А ей же уже скоро третий десяток! Двадцать пятый год идет. Подумала: «ну ничего!». Вот в полицию не взяли, так она станет грозой района. Забьется татуировками, будет отжимать мобилы у школьничков и своим друзьям бандитам набивать грозное «САША» на пальцах. Даже одолжила у этого самого Саши тату машинку. Слезливо заныла, дергая его за рукав: «ну ты же меня любишь», растягивая слова и вытирая об плечо слезы-сопли. Тот был грозным байкером со своим тату салоном и с лысой головушкой. Чертыхнулся и громко плюхнул руку перед ней с уверенным: «бей». Набила Василина криво, глядела стыдливо, хлопая рыжеватыми ресницами, скукожившись. А потом пискнула, как-то по-мышиному: «это стиль такой. Вт. Не злись, Санек. Тебе идет.». — Это чё за зверь? — глядя на свою руку и так и эдак, полюбопытствовал мужчину. — Хотела сделать кексик. Они оба уставились на татуировку. Долго молчали, а после Саша тяжело вздохнул. — Должен был быть кексик… А поучилась какашка. — Ага, — кивнула Василина. — какашка получилась. Ну ты это, не растрачивайся, мужик, я в следующий раз лучше набью. Санек заревел раненным бизоном от осознания, что полотном для тренировок станет он сам. Но между прочим, у Василины начало немного получаться. Простенькие точно получались. Немного кривенькие. Но девушка все равно собой гордилась. Демонстрировала результат своих уроков с уверенным: «Во!». Но матушка устала от безуспешных попыток безалаберной дочурки быть бунтарем и сидеть на шее. От того надавала подзатыльников, под жалостливое «ну маааам». А потом заявила, что её подружка устроит по знакомству на работу Василину. А то сколько можно? Взрослая, пахать и пахать на ней, а она все на шее сидит. Василина даже обрадовалась. А потом, с каким-то злорадством, матушка объявила, что за работа. Воспитатель в детском саду! Василина припомнить не могла, когда в последний раз так горько заливалась слезами. Подумать только, возможный следователь, грозный следопыт или же глава какой-то жуткой банды, а теперь опана и воспитатель в детском саду. Это ж подтирать детские жопки и утирать личика от соплей. Отец присел на кровать к девушке, похлопал растерянно по плечу, в неловкой попытке утешить. Пробормотал: «ну ты это, ну того, не грусти, во». Василина, с ревом, пихнула его ногой, скидывая со своей кровати. Вот так и получилось, что стояла Василина, бедная и несчастная на своём балконе. Пыхтела дрянными сигаретами и думала: ну как так? Как докатилась до жизни такой? Дети ни во что не ставят, бабульки у подъезда вопят, чтобы она в школу шла, прогульщица такая, а как фамилию свою скажет, так позор великий, все хохотать начинают. Тяжело вздыхала Василина, серчая даже на своё замудренное имя. Ну какая Василина Голопузикова? Уж лучше назвали бы какой-то Олей или же Катей. Но нет же. Отец авторитетно поднял палец и заявил, что семья у них с причудами, помешанная на фольклоре и сказках. Так что будет Василина. Девушка не знает на кого он там надеялся: на премудрую, или же прекрасную, а может царевну. Но выросло, что выросло. В цветастых носках, голубых шортах и в черной футболке с Мэрлином Мэнсоном. Тяжко вздыхала, думая, что от было бы иное имя то совсем все по-другому было бы. Или же нужно было висеть на турниках, когда ещё надежда была? Выросла бы, может дотянула бы до метра и шестидесяти двух сантиметров. Ей казалось, что метр и шестьдесят два сантиметра намного лучше, чем её жалкие метр шестьдесят. Вот у мужиков два сантиметра решающие. Так у неё тоже были бы решающими! Может взяли бы в оперативники. Ну, если бы не выглядела так, будто её ветром сдувает. Не зря же Санек всегда ржет, что она глиста пучеглазая. И не такая уж пучеглазая. Нормальная такая, обычная, зеленоглазая. Правда рыжая. Хоть не конопатая и на том спасибо. И что не ярко рыжая, а рыже-русая. Правда знакомые разницы не видят и скептически глядят на неё, когда она начинает доказывать, что рыжий и рыже-русый, вообще-то совсем разные. Стояла, вздыхала, крутила в руках зажигалку с наклейкой единорога, а потом как плюхнулась на задницу. Захлопала глазами, глядя вперед. А потом медленно и тяжко посмотрела на недокурок, что медленно спикировал к её ногам. Упал на землю, покрытую травой и потух, пшикнув. Девушка тяжко вздохнула и опять подняла удивленные глазища. Перед ней стояло с десяток женщин. Все высокие, красивые, глядели на неё так же удивленно, как и она на них. Одна в руках палку крутила, будто думала: «Может тыкнуть, а? Вдруг это жаба пучеглазая!». — А вы, собственно, кто? — подозрительно спросила женщина, что склонялась над Василиной. Женщина была красива, с длинными струящимися волосами. Вся в каких-то полосах угля и в длинном-длинном, до самых пят, платье. Настолько, что удивляешься, как это она в нем не путается? Василина разочек одела платье в пол, конечно, заставила мать, как только с подъезда вышла, уверенная в совей неотразимости, так запуталась в подоле и плашмя упала в лужу. Единственную лужу во всем дворе, между прочим. — Василина, — пискнула девушка, все ещё растерянно моргая, как-то плаксиво. Между ними повисло долгое молчание. Женщины глядели на Василину, Василина на них. Кто-то позади той чудотворницы, что не путается в подоле, крикнул: «Как-как? Васи-что?». Бедная, несчастная, с исковерканным именем же опустила взгляд на земельку поросшую травой, на которой сидела. Сидела в каком-то круге с кучей знаков, вычерченных углем. То ли пентаграмма, то ли бог знает что. — А вы это, случайно, не того? Не сатанисты? Женщины ещё более удивленно пораспахивали глаза, огляделись, пожали плечами и вновь уставились на Василину. Она неловко потерла стопой в теплом носке замершую щиколотку. Ноги уже покрылись гусиной кожей. — Кто-кто? — вновь кто-то крикнул из задниц рядов. — Дурында, — внезапно гаркнула главная, — говорила тебе — не суй в уши палки. Теперь все переспрашивать будешь? Иди уже, иди. Не раздражай меня. Не порть наш грозный облик. — Да-да, — разумно закивала Василина, — палки в ушах — дело дерьмовое. Главная женщина, красивая и усталая, тяжело вздохнула, кивнув. Будто нашла в Василине понимающую душу, которая знает, как тяжко быть главой такой странной группки сатанистов, что постоянно творит какую-то несусветную чушь. — Я, кончено, дико извиняюсь, — прохрипела девушка, все ещё сидя задницей на земле, от росы шорты промокли, холодя ягодицы, — но у меня жопка сейчас в ледышку превратится. Можно мне под неё плед? Ну, или подушечку? А потом можно дальше жертвы Сатане приносить. — Кто-кто? — вновь кто-то завопил позади главной тетушки, — Сата-что? Женщина в длинном черном платье и с множеством рисунков углем на тело, громко, устало зарычала. Внезапно дернула Василину за ногу, от чего та испуганно вскрикнула, повалившись на спину. С неё нагло стащили любимый теплый и цветастый носочек. А она его искреннее любила! Если натянуть, то почти до самого колена достает. Скорбно оглядела его полет куда-то назад главной женщины. Кто-то вскрикнул — носок прилетел промеж глаз постоянно переспрашивающей. — Послушай, Джиэда, — пихнула локтем под бок женщину в платья одна из её соратниц, — может эту оставим? Ну, а что? Баба бабой, какая там уже разница? — Вы это чего? — подозрительно спросила Василина, прищурившись. — Вы меня кокнуть хотите? Меня нельзя. У меня много незавершённых дел. Моя мамочка скучать будет. — Кок-что? — вновь переспросили. Джиэда яростно зарычала, вытащила откуда-то мачете, грозно его подняла и потопала, направляясь на встречу раздражающей девушке, которую носок не устрашил. — Не-не, не нужно, — завопила та пронзительно, но Джиэду это уже не усмиряло, гонялась за молодой девчушкой, что быстро улепетывала, размахивая мачете. — А ну, стоять на месте! Не мешай мне отрезать твой язык! Иди сюда, идиотина тупая. Дай мне его откромсать и скормить рыбам! Остальные девушки на это не реагировали, видимо в порядке вещей, что за их спинами бегает девчушка с мачете, грозно вопя и размахивая оружием, грозясь изрубить на кусочки. Василина подумала-подумала и пришла к выводу — точно сатанисты. Но сигаретка то упала, а как теперь то погибать под адские вопли без пафосного курения? Совсем не соответствует её образу бунтаря. Тоскливо оглядела поляну, на которой оказалась. То ли лес, то ли черт занят что. Она в детстве в такие заросли в поход ходила. Только называется лес, а меж деревьев можно разглядеть дорогу в нескольких километрах отсюда. Уж больно редкий лес. Зеленая трава в саже. Девушки то поглядывали на Василину, то вздыхали. Какая-то достала из черт знает откуда что-то смутно напоминающее пилочку для ногтей и принялась напиливать свои острые ногти. Пыль летела во все стороны, а пилочка издавала громкое шорх-шорх-шорх. Будто подпиливают когти крупному и кошачьему. Девушка, что сидела на корточках рядом, видимо устав стоять, пихнула свою «коллегу» локтем в область колена, когда чихнула, вдохнув пыль от ногтей. — Я, конечно, дико извиняюсь, — неуверенно начала Василина, — но мы собственно где? Мне на работу к восьми. А начальница у меня зверь. Тут к ним торжественно зашагала Джиэда, расставив руки, в одной все ещё было мачете. Лицо одухотворённое, волосы грозно развеваются, а подол — чудо! — не путается в ногах. — Возрадуйся, дитя, ты одна из немногих, кто лично узрел наше пристанище! — Ну что? Зарубила её наконец-то? — не поднимая взгляда от своих ногтей, продолжая свое шорх-щорх-шорх, спросила девушка безразличным голосом. — Ты представляешь, — недовольно воскликнула Джиэда, — удрала пигалица. Тупая, глухая, а бегает, как заяц. Ну, ничего, придет жрать, а я её на вертел посажу и поджарю. Ууу, раздражает же как. Василина молчаливо наблюдала за сценой. Моргнула пару раз, думая, может она того? Галлюцинации ловит? Вместо обычной сигаретки кто-то подсунул сигаретку с конопелькой нашей целящей. Или же поскользнулась и полетела с балкона. Ударилась головушкой многострадальной об близкую землю, как-никак, а живет на первом этаже. Вот теперь и страдает в коме, видя странных женщин с узорами на теле, что размахивают мачете. А её любимая маменька и папенька рыдают у её тельца в больничной палате. Надеялась, что позабудут о ней эти сатанисты, отвлекутся на что-то поинтересней и она подобру-поздорову уползет, как гусеница. Укроется в кустах, а потом, как рванет в город! Побежит в полицейский участок и расскажет, о, как много она расскажет. И про попытку убийства и про сбежавших из психбольницы пациентов, а пока сидим, сидим, не двигаемся, надеемся, что позабудут. Но те не позабыли. Одна все-таки взяла палку и задумчиво тыкнула Василину в плечо. За один раз не убедилась, что та не жаба и не призрак, и тыкнула ещё раза четыре. Василина уцепилась в палку, навалилась на неё — своими хиленькими ручками не удержит, а вот навалившись всем телом — это да, пожалуйста. — Уважаемая, что за бестактность? — своим голосом воспитателя заговорила, таким она обращается к трехлетним детишкам, которые вдруг решили, что это очень увлекательно размазывать землю из вазонов по беленьким стенам. А кому все это отмывать? Правильно, Василине? А от чего? А от того, что не уследила за малышней! И ничего, что в группе их с двадцать человек и все, как один, пытаются убиться или же убить друг друга. Но, цветы в вазонах, святое — за ними глаз да глаз нужен. — Живое! — громко завопила девушка с палкой, тут же её отпуская. Василина вскрикнула, крякнула из-за того, что деревяшку прекратили удерживать и плюхнулась лицом в землю. Недовольно подняла голову, отфыркиваясь и откашливаясь. Вытерла лицо от влажной земли об собственное плечо и насупила брови. Джиэда громко, разочарованно вздохнула и потерла переносицу. Медленно заговорила: — Жилда, ты мне скажи, ты не видишь, что дрыгается? Раз дрыгается, значит живое. И за что мне достались такие тупые девки!? — страдальчески возвела глаза к небу. Жилда, лишенная палки, оскорбительно тыкнула пальцем в сторону Василины, что продолжала обнимать эту самую палку и думать, то ли здесь все спятили и конкретно так шарики за ролики заехали, то ли её собственный чердак съехал набекрень и теперь протекает. — Оно странное, — продолжила отъявленно защищать себя Жилда. Джиэда тяжело вздохнула, казалось, разочаровавшись окончательно. Девушка, что продолжала подпиливать свои ногти-когти, задумчиво фыркнула, не отрывая взгляда от своих рук. — Да какая разница? — спросила мисс Шорх. — Девка? Девка! Та была безмозглая и эта. Так какая разница? Количество безмозглых не изменится. Джиэда задумчиво потерла свой подбородок и кивнула, казалось, соглашаясь. Василина испуганно икнула и принялась медленно отползать на заднице. Дальше-дальше, пока на неё не смотрят. А то уже о каких-то жертвах речь пошла. А нет, спасибо, она умирать не хочет. Пока свою грозную банду не возглавит и не прославиться, как ужас и страх своего Жопосранска — не умрёт. Джиэда присел перед Василиной на корточки и тяжело вздохнула. Заговорила с натянутой, усталой улыбкой. — Слушай, Васи-то-то там, тьфу ты, точно зарублю её. Васел… Васень… Наша уважаемая гостья, во! Так вот, наша уважаемая гостья, от куда вас такую занесло? — Из Воронежа, — неловко пискнула. Во взгляде узнавания не было и тогда Василина продолжила неуверенно, — Россия? Российская Федерация, не? Европа? Планета Земля, а? В глазах девушек узнавания не было и тогда она на одном дыхание быстро выпалила, как из пулемета, прижав ветку к себе: — Солнечная система, галактический рукав Ориона, галактика Млечный Путь, Местная группа галактик, скопление Девы, сверхскопление Девы, сверхскопление Ланиакея, комплекс сверхскоплений Рыб-Кита? — а говорил ей Санек, что глупость это. Зачем учить? Никогда не пригодится в жизни. А вот пригодилось. Не уверена на каком континенте живет, но космический адрес Земли знает. И пригодился же! Выкуси, Санек, со своим не надо-зачем и прочим. Девушки от этого растерялись её больше. Переглянулись, пожали плечами. Одна покрутила у весла. Только мисс Шорх продолжала невозмутимо подпиливать свои ногти-когти. — А мы из Средиземья, — невозмутимо, не отрывая взгляда от ногтей, сказал девушка, — здоровеньки были. Слушайте, может это переоденем? А то мне больно смотреть на эти кости. — Так ты на свои ногти только и пялишься! — возмутилась одна из девушек, пихнув ту под ребра. — А я человек способный. Везде смотрю, везде гляжу. И вижу я, что это скоро прадедам душу отдаст, у этого уже губы синие. Может хоть прикроем одеялом это что-то? Джиэда задумчиво хмыкнула, поднялся, вцепилась крепкой рукой за шиворот Василины и потянула за собой. Та махала руками, как птица старающаяся взлететь, но едва получалось лишь опять не ткнуться носом в землю. Тащили её уверенно, не вырвешься. Остальные девушки толпой, больше похожей на стайку рыбок, пошагали за ними. Перебалтывались, шушукались и устало вздыхали. Все, как одна — высоченные. Не меньше метра семидесяти. Худенькие, но там, где надо — выпукло, где не надо тоненько. В длинных платьях, но как-то умудряются ловко вышагивать, не загребая землю и не падая лицом вниз. Василину забросили в небольшой деревянным домишко. Торжественно усадили в креслице и укрыли оделяем, а после заботливо, со всех сторон, подоткнули его. Завернули по самый нос. Казалось, все девушки сочли своим долгом укрыть, как можно сильнее бедную и обездоленную, от чего Василина и дёрнуться не успела, а уже и пошевелиться не может, так крепко одеяло подоткнули. Потом каким-то чудотворным образом вытащили её руки из плена одеяла и всучили кружку с чем-то приятно-пахнущим, напоминающим чаек со смородинкой и ромашкой, который заваривала Василине её бабка. Окружили со всех сторон. Присели на корточки, внимательно глядя на неё. Смотрели на каждое движение, будто на диковинного зверька. Василина крепче вжалась в спину кресла и прижала кружку горячего чая к груди, как щит. — Так как там тебя? — Василина Сергеевна Голопузикова, — пискнула девушка, потупив взор в кружку. Повисло долгое молчание. Девушка тяжело вздохнула и продолжила: — Можно просто Вася. Девушки тут же закивали, будто осознали — это то выговорить смогут. Сказать «Василина» же намного сложнее, чем их имена со странными, заграничными сочетаниями букв. Девушка такие имена встречала только в турецких излюбленных сериалах, которые смотрела ночами, прячась под одеялом. А вдруг кто-то узнает? Это ж стыд то какой будет. Но, это что, её вина, что Джон Яман такой красавчик? Ради его личика и тельца можно и постыдить себя за просмотр турецкого сериала. — Мы торжественно приносим свои извинения, Васса, — опустила голову в поклоне Джиэда. Василина поправлять не стала. Уж лучше «Васса», чем «Васи-что-то». Тем более на неё так в жизнь не называли. Это ж почти Ваас Монтенегро*. Аж польстило. Так и захотелось пафосно, полушепотом, зачитать по памяти коронную речь про безумие*. — Как мы поняли, — так же торжественно продолжила Джиэда, — ты не из этих мест. Мы, к большому нашему сожалению, совершили ошибку. Недопустимую ошибку и вместо того, чтобы наделить одну из наших сестер способностью — призвали тебя. — А наша непонятно куда делась! — закивала одна из девушек. — Так что, — уверенно и бодро воззрившись на девушку, сказала Джиэда, — ты займешь её место! Добро пожалось в ряды уелет*! Широко, весело улыбнулась, будто Василина должна быть этому рада. Она непонимающе заморгала. Моргнула раз, два. Медленно, шумно отхлебнула чай и откашлялась. — Чего? — с расстановкой спросила. Джиэда тяжело вздохнула, помассировала свою переносицу, будто невыносимо устала от чужой глупости. Поглядела в потолок, будто спрашивала у неизвестно кого, за что ей такое наказание, а после решительно сжала кулаки и уставилась на Василину. Шумно плюхнулась на пол, садясь перед гостей. — Мы аелеты Средеземья. Наши кланы состоят исключительно из дев. И чем больше членов, тем сильнее способность каждой сестры. Поэтому мы так за тебя цепляемся. Нам очень нужна новая сестра. Недавно, твари такие, Северные аелеты, за рекой Айгер, посвятили двоих. Мы не можем допустить, чтобы они заняли место сильнейших! Аелеты уверенно закивали, разразившись ругательствами в сторону Северных. Принялись говорить Василины, что уж так случилось то это не их ошибка, то такая её, Василины, судьба. Так что добро пожаловать в клан. — Эм, — протянула Василина, оглядывая их, — а вы не могли бы меня просто туда, домой, обратно, шух и забросить. Провела ладонью горизонтальную линию, а после изобразила взрыв с детским «шух». Девушки на неё поглядели, как на обезумевшую, хотя это она — Василина должна на них так смотреть. Втирают ей какую-то дичь о аелет, кланах, силе и прочее. Голова бедняжки Голопузиковой готова была взорваться. Прихвати она с собой телефон уже давним-давно и не единожды попыталась призвать к спасителям-санитарам. Только вот в чем проблема — телефона нет, а ещё неизвестно кого они заберут. То ли этих странных сатанистов, то ли её. Джиэда широко, добродушно улыбнулась и мудро промолвила: «так орочьи портки знают, как это сделать. Так что, давай, оставайся». Василина тяжело сглотнула, а глава этой странной шайки сатанистов вдруг улыбнулась опасно, сощурив глаза и благодушно-опасно продолжила: «у тебя нет выбора». Василина напряженно улыбнулась, чувствуя, как на лбу выступила испарина от страха. О после быстро мысленно запричитала. Так, мачете не далеко. Мачете острое и опасное. Эта явно поехавшая давно и надолго. Потанцую джигу у костра, а потом домой. Спатоньки. А утречком запишусь к психологу. Нет. К психиатру. Притворно радостно кивнула, соглашаясь с этим щедрым предложением. Аулеты тут же радостно забушевали, подорвавшись со своих мест, принялись обниматься и пихаться. А потом перевели взгляд на Василину и начали стягивать с неё одеяло. Она вопила испуганно и цеплялась за то, как за последний щит и оплот справедливости. Брыкалась, дергала ногами, но предусмотрительно отставила кружку. Чай вкусный был и кто знает этих сатанистов — может за разбитую кружку шкуру заживо сдерут. — Помогите! Насилую! Убиваю! — дрыгаясь, пытаясь отбиться, вопила Василина. Девушки же ловко стащив с неё одеяло принялись снимать с неё скудные одежды. Стащили последний цветастый, тёплый носок, на что она что есть мочи завопила: «что делаете, ироды? Я не по этим делам!». Стащили шорты и любимые трусы в розовую полосочку, а после, едва не порвав, стащили футболку. Василина стояла, с кресла её все-таки подняли, в страной позе. Все выдавало — ни одного приема карате не знает, но биться будет дико и с импровизацией. — Стоять-стоять, ты тут испачкалась, бедняжка, — ласково сказала Джиэда, поплевав на носовой платочек. Принялась усердно тереть кожу на левой тазобедренной кости Василины, пытаясь содрать маленькую татуировочку, которую Василина, между прочим, набила сама и очень этим гордилась. Джиэда нахмурилась и принялась оттирать ещё усердней. Аж кожа покраснела. Опасть поплевала на платок, но эффекта никакого. — Стоять-стоять, — крикнула Василина, хватая девушку за руки, — не сотрется. Это ж тату. — Тату? — непонимающе спросила глава этой шайки. Василина быстро закивала головой, стараясь избавиться от этой инквизиции и зверства. Даже мать не пыталась так усердно оттереть её крошечное, с монетку всего лишь, тату. — Рисунок, что навсегда на коже. Не стирается! Лишь сказав это она тяжело сглотнула, оглядывая собравшихся девушек. Повисло опасное молчание. Они медленно переводили взгляд с одной на другую. А в глазах осознание — все думают о одном и том же. На каждой какие-то рисунки и завитки углем, которые порядком стерлись и размазались. — Нет-нет-нетушки, — тут же испуганно зашептала Василина, стыдливо прикрывая ладошкой свои женские прелести.