День, когда ты мне улыбнешься

Резкое торможение — толчок. Шан Цинхуа зло зашипел от удара о поручень. Все же общественный транспорт, каким бы идеальным он многими не позиционировался, в такие загруженные часы был очередным воплощением круга ада. Вернее даже этаким перевозчиком из круга в круг. Почему-то Цинхуа был уверен, что после смерти всех грешников будет ждать тесная маршрутка, зловещий водитель которой будет бешено возить пассажиров из судилища к судилищу, и так до самого конца. Причем ехать будет именно по всяким ухабам и кочкам, иногда перекрикиваясь с другими перевозчиками, которые нагло пытаются его подрезать. А дороги в аду…а их нет, кто в аду асфальт будет прокладывать? Дорог нет, а пробки есть. Людей же умирает много, и всем нужно на свою конечную. Поэтому все будут кричать, что они опаздывают. Мало ли запись на исправительные адские муки закроется, и тогда придется снова ждать очередь. Цинхуа помнил, как еще на первом курсе филфака, когда преподаватель упоминала о представлениях древних греков о смерти, он записал Харона как местного водителя эпатажного водного автобуса. А что, сидит себе, собирает со всех денежку и ждет, когда все места заполнятся. А кто не успел… а он не такси, чтобы всех ждать. И эта аналогия показалась Цинхуа тогда такой гениальной, что он решил поделиться ею со своим другом Шэнь Цинцю. Но тот лишь посмеялся и сказал, что, похоже, транспорт слишком больная тема для него, раз он за всю пару запомнил только это. Отчасти это было верно. Цинхуа несколько раз проклинал то, что он живет так далеко от университета, где учится. Каждый раз ему приходилось вставать чуть ли не в пять утра, чтобы привести себя в порядок, умыться, позавтракать, одеться, собраться и бодренько выбежать на остановку, которая — хвала всем богам — находилась практически у дома. Пару метров и ты на месте. Сейчас же, обучаясь уже на четвертом курсе, список его утренних дел существенно сократился. Теперь нужно вылезти из кровати, умыться, во что-то себя одеть и… И дать себе волшебный стимулирующий пинок, чтобы выйти из дома. За годы учебы понимаешь, что все эти ваши завтраки, прихорашивания у зеркала и лишние приготовления — это все суетное. Главное — принести свою тушу в аудиторию на заднюю парту и изобразить, что ты спал здоровым трехчасовым сном. Цинцю на такое лишь недовольно цокал и качал головой, поговаривая, что однажды Цинхуа станет неловко за свое пренебрежительное отношение к внешности и здоровью. − Вот представь себе: идешь ты в универ, все хорошо. А тут — бац — тебя сбивает машина! — и говорил в этот момент так завороженно, что Цинхуа хотелось его ударить. — Все волнуются, сбегаются, тебя везут в труповозке, — желание кого-то отправить в катафалк становилось все больше. — И вот патологоанатом вскрывает тебя и приходит в ужас! Вот когда в детективах медики определяют, как человек, лежащий у них на столе, жил, мне всегда интересно, что обо мне бы сказали! О тебе бы определенно высказались, что ты бомж. − А, что за гадости ты говоришь, бро!!! Прекрати! Никто меня не убьет, а если и убьет, то мне будет все равно, что обо мне скажут гробовщики. Это уже будет их проблема, что им только о трупах и говорить, — Цинхуа тогда надулся и зло ткнул карандашом Цинцю, за что и получил подзатыльник. − Бестолочь. Вот как-нибудь встретишь свою судьбу в автобусе, а на тебя посмотрят как на сбежавшую мумию пленного раба. Это тебе уточнение, чтобы знал, как ты плохо выглядишь. Кошмар, твои синяки под глазами − это нечто. Прекрати писать по ночам свои стремные фанфики и романы, займись чем-нибудь нормальным. И все бы ничего. Цинцю постоянно критиковал Цинхуа и его занятия, которые по-хорошему его так неплохо кормили, часто подкалывал его. Этот разговор так бы и остался благополучно забыт в недрах памяти, если бы не тот факт, что Шэнь Цинцю, вероятнее всего, оказался каким-то чертовым рыночным колдуном, который если не наложил конкретную порчу, то определенно оказался провидцем в пятом поколении. Иначе эту цепь нереальных событий просто не объяснить. Все началось еще в конце весны. Тогда Цинхуа, просидев всю ночь за очередной главой очередной «никому не нужной» писанины, забыл о существовании такого удивительно-омерзительного изобретения человечества, как будильник. И вот, проклиная все мироздание за то, что оно так несправедливо к этому маленькому человеку по имени Шан Цинхуа, он полуодетый выбежал из лифта. Кроссовки можно завязать в лифте, причесаться на остановке, а если быстро бежать, то и куртку можно не застегивать. По сути, прекрасная экономия времени. Лишь мешал злобный паникующий голосок в голове, который очень противно и пискляво кричал во всю мощь, что Цинхуа − дурак и он опоздает. Если рассудить логически, то от того, что он будет истерично орать, он вовремя в универ не приедет, поэтому, засунув свою истерику подальше, он включил свое максимальное ускорение. То, как Цинхуа добежал до остановки, он, естественно, не помнил. Все было слишком туманно, а по ощущениям было похоже, что его просто выбросили из рогатки с балкона. Итак, уже в начале дня, а если конкретно, то в семь утра, Шан Цинхуа мог со всей гордостью заявить, что он устал. Пять минут передышки до приезда транспорта были очень кстати. Тихо подсчитывая в уме, сколько в идеале по времени должен ехать автобус, чтобы привезти вовремя (в такие моменты хочется пафосно подсесть к водителю и властно сказать: «Гони, что есть силы, мой друг! Иначе мы трупы»), Цинхуа стал оглядываться по сторонам, чтобы хоть как-то привести себя в чувство. В этот же момент он их по иронии чуть и не лишился. Вообще, все эти шутки про то, что свою половинку ты обязательно встретишь тогда, когда в растянутой футболке и трениках будешь выносить мусор, — это правда. Если бы судьба была женщиной, она была бы стервой с отвратительным чувством юмора и нездоровой тягой к дешевым трагикомедиям. И вот немая сцена: справа от растрепанного Цинхуа, одетого в помятую и найденную случайно на полу одежду, стоял нелегально восхитительный парень. И все бы было нормально, — мало ли красивых людей на свете — но он был просто… идеален. Словно сошел со страниц какого-то дешевого женского чтива, и теперь не понимает, как ему вернуться, стоя тут на этой остановке на окраине города. Хватило одного беглого взгляда, чтобы щеки предательски от чего-то покраснели, а дыхание участилось. Черные, блестящие и непозволительно длинные волосы собраны в высокий хвост. Белоснежная кожа, так резко контрастирующая не только с темными локонами, но и с его готически-брутальным обликом вообще, выглядела так маняще, что просто какая-то неведомая сила тянула прикоснуться, чтобы понять, что это все реальность, а не бред умирающего от недосыпания человека. Несмотря на застегнутое пальто, можно с уверенностью сказать, что у него была потрясающая подкаченная фигура. Стало ужасно неловко из-за своего внешнего вида, такого побитого и взлохмаченного. Естественно, причесываться прямо здесь при нем уже не будешь. Цинхуа даже не успел подробно разглядеть лица парня, потому что в это же мгновение приехал автобус, и его идеал заскочил в него, стремительно умчавшись. «Ох, черт, он такой…» Додумать Цинхуа не успел, потому что через полминуты пришло осознание того, что он сейчас упустил не только мужчину мечты, но и спасительный автобус. О своих предпочтениях Цинхуа догадался еще в старшей школе, когда понял, что к девушкам его не тянуло совершенно. Они были для него хорошими подругами, советчицами, собутыльницами, но никак не объектами вожделения. Что странно, парни, которых он знал, тоже никакого трепета не вызывали. На картинках и в фантазиях — да, в жизни — нет. Обычно, когда говорят про влечение к какому-то полу, сразу представляется, что заочно можно влюбиться в любого. Вот зашел симпатичный парень, ага. Вот сидит привлекательная девушка, хорошо. По крайней мере, у всех есть выбор найти из массы симпатичных тебе людей самого тебе подходящего. Цинхуа постоянно наблюдал, как его одноклассницы и одногруппницы вздыхали по каждому второму, а знакомые парни оценивающе оглядывали каждую мимопроходящую девушку. Но что было не так с ним? Он никогда не замечал в себе того самого эффекта «сердечек в глазах». Если ему не нравились девчонки, то должны были нравиться парни, и именно их он должен был также раздевать глазами. Но и окружающие мужчины его не влекли, совсем не влекли. Пытаясь представить себя рядом с каким-то знакомым парнем, Цинхуа чуть ли не выворачивало наизнанку. Откровенно было противно. Просмотр порнографических роликов тоже не увенчался успехом. В его романтически сложенном уме все это действие должно было быть таким прекрасным и завораживающим, но вместо этого он увидел нечто совершенно отвратительное и ни капельки не возбуждающее. И можно было бы подумать, что ему не повезло, но нет. Тошнотворное чувство вылитых на голову помоев возникало при каждом просмотре этого телотрясения. Но смотреть он не прекращал, так как его читатели требовали больше откровенных сцен. Шан Цинхуа плевался, но писал. А парадокс заключался в том, что близости он все же хотел. С кем-нибудь, когда-нибудь, но хотел. Но парень не отчаивался. Он верил, что где-то на белом свете ждет его половинка. И вот, пожалуйста, он встретил этого загадочного парня. Опять же все это можно было назвать небольшим приятным лучиком солнца в беспробудной тьме жизни Цинхуа, если бы не тот факт, что теперь каждую неделю в один и тот же день он встречал этого пафосного парня. Да-да, он именно был пафосный. Все эти вычурные цепи на черных рваных джинсах, определенно дорогие вещи, крутые высокие сапоги с затейливой шнуровкой, бесконечные кожанки и пальто, которые тот менял по своему усмотрению (Цинхуа вообще думал, что безграничный запас верхней одежды бывает только у героев дорам, когда остальные смертные довольствуются двумя-тремя куртками), всегда идеально уложенные иссиня-черные волосы, странного вида перстни на руках… Вот с этими перстнями вообще вышла довольно интересная история (правда, интересной она была только для Цинхуа). Они все же поехали как-то вместе в одном автобусе. Решив не упускать свой шанс, Шан Цинхуа начал очень незаметно (опять же ему так казалось) смотреть (бесцеремонно пялиться, как поправил его Цинцю, когда слушал эту историю) на своего прекрасного незнакомца. Он отметил его жесткий, острый профиль. Цинхуа окончательно завис на этой высокой переносице, на его тонких губах и на выделяющемся подбородке. Следующей целью стали глаза его идеала и… На этом что-то внутри бедного и истощенного молодого тела рухнуло вниз, а затем подскочило, чуть не выбив через горло легкие. «Синие. Они синие!!!» Если бы Шан Цинхуа строчил описание в его новелле, то он бы назвал их «обволакивающие своей пленительной морозной глубиной». А Шэнь Цинцю бы изобразил, что его вырвало. Хотя так он и сделал. При чем же здесь собственно перстни? Просто когда совесть проснулась, и Цинхуа засмущался того, как он открыто пожирает взглядом совершенного постороннего человека, он не придумал ничего лучше того, чтобы просто уставиться на его руки. Он мог поспорить на то, что все кольца были из настоящего серебра, а камни на двух из них были определенно сапфирами. «Вот же позер!» − мысленно поморщился Шан Цинхуа, но смотреть не перестал. Мало того, он так завис на этих длинных пальцах с четко очерченными суставами, что до конца поездки его словно вырубило. Только выходя, он понял, что все это время держал в руках телефон с наушниками, которые даже не подключил! А в голове было только это «Руки, руки, какие дьявольски прекрасные у него руки». Можно сделать пометку, что это был особый фетиш Цинхуа. Отдаваясь временами совершенно грязным фантазиям, он в первую очередь представлял сначала пальцы, что скользящие по его коже, затем запястья с выступающими косточками и предплечья с явным рисунком вен. Черт, это было слишком хорошо. После таких встреч на остановке или в автобусе Шан Цинхуа обычно всю ночь описывал какую-нибудь романтическую сцену с каким-нибудь крутым парнем. До эротики дело не доходило. Почему-то он считал, что не имеет право марать своими грязными мыслями такой прекрасный облик совершенно незнакомого человека, который на Цинхуа не то, что не посмотрит никогда, даже в мыслях не подумает, что на свете может существовать кто-то похожий на него. И то, что они стояли рядом уже несколько раз, не было аргументом, ведь его ледяной идол (так Цинхуа окрестил его вслух, от чего у Шэнь Цинцю началась настоящая истерика, и тот чуть не подавился чаем, если бы не вовремя хлопнувшая его с размаху Лю Минъянь) ни разу даже не повернулся в его сторону. Этот позер стоял и слушал музыку, а сзади него от чувств умирал Шан Цинхуа. Он не мог описать природу своих эмоций. Просто каждый раз, видя его, на душе становилось тепло, хотелось по-глупому улыбаться и нести добро в мир. А от каждой неожиданно открывшейся детали, будь то либо модель телефона, либо случайно увиденный брелок в виде снежинки на ключах, по всему телу словно пускали праздничные фейерверки, которые, достигая мозга, окончательно взрывали остатки рационального мышления, коим Цинхуа пользовался все же не часто в последнее время. Все это было похоже на помешательство, сумасшествие, поэтому в первое время Цинхуа серьезно задумался о своем психическом самочувствии. Разве может присутствие одного постороннего человека, хоть и такого непозволительно привлекательного так будоражить ум? − Какого черта ты просто не подойдешь и не познакомишься с ним? Это так тупо смотреть на него и… и все! Шэнь Цинцю был либо очень злым, либо очень наивным. Как такой, как он, мог подойти к нему и одним своим присутствием осквернить эту ауру небожителя? Нет, он так сделать не мог. Да и как бы отреагировал этот парень? Хмыкнул бы? Промолчал? Послал? Сказал, что ему не нужно лишнее общение? А просто ли Шан Цинхуа хотел общаться? Конечно, нет. Все было совсем иначе, но в глубине души он себе говорил, что ему достаточно будет увидеть улыбку на этом лице, вызванную самим Цинхуа, и больше ничего. Цинцю назвал бы его идиотом. Затем настали непродолжительные каникулы, которые разделили бога и его почитателя. Чувства могли бы пройти, испариться, исчезнуть, но они остались на месте и, кажется, даже возросли от разлуки. Каждый раз, выходя из дома, Шан Цинхуа наивно мечтал о случайной встрече, о том, как он увидит того в магазине. Представлялась нелепая ситуация, как они оба хотят купить один и тот же йогурт, одновременно тянутся к нему, и Цинхуа в итоге уступает, обворожительно улыбаясь. Парень же потом у кассы, после оплаты покупок, незаметно подкладывает эту несчастную бутылочку ему в сумку, предварительно прикрепив к ней номер своего телефона. Так же бывает в этих нелепых клишированных сериалах, да? Так вот, Шан Цинхуа официально сам себе заявил, что хочет стать героем этой девчачьей мелодрамы. Но судьба-стерва оставила его в этом скучном и нудном фильме-повседневности. И вот сейчас, на второй неделе учебы, сидя в полном автобусе, Цинхуа одной рукой трет ушибленное от резкого толчка плечо, а другой стремительно набирает Цинцю одно единственное сообщение: «Он снова здесь!».