День, когда ты мне улыбнешься

— Тяньлан, вот зачем нам этот веер? Он ж огромный! — Су Сиянь устало потерла переносицу. Спорить с этим мужчиной было абсолютно бесполезно, но она честно пыталась. — Дорогая, ну ты посмотри, как он нам идеально подходит к интерьеру! Я давно хотел добавить еще больше традиционного колорита, — Ло Тяньлан, улыбаясь, стоял на диване в гостиной и примерял к стене большой голубой веер. — Смотри, так ровно? — Ровно будет, если ты его снимешь и унесешь. Тогда мое состояние будет абсолютно ровным, — женщина устало села на стул, что стоял как раз напротив дивана, и недовольно смерила мужа взглядом. — Кошмар, наш бюджет был пущен на вот это декоративное опахало! — Сиянь, ну это же искусство! — Тяньлан нисколько на тон жены не обиделся и лишь негромко посмеялся. Все равно она отойдет скоро. — Это же традиции. Веер — это один из символов азиатской культуры! Что для мира значат веера? Смотри, какая роспись! Какие витиеватые линии цветущих ветвей! — Ой, не надо, пожалуйста, опять про всю эту философскую муть про культуру. Дай моим мозгам отдохнуть после работы, — Сиянь вздохнула и обреченно прикрыла глаза. Она никогда не сможет научить своего супруга экономить. Тот готов был пустить деньги на что угодно, что соответствовало его определению прекрасного. Женщина перевела взгляд на Хуа Чэна, что сидел в углу гостиной на кресле. Вернее, он, перекинувшись поперек, лежал на нем с закрытыми глазами и, казалось, полностью абстрагировался от происходящего. Парень, видимо, почувствовав, что на него смотрят, непроизвольно улыбнулся, все еще не открывая глаз. И вроде нужно было к этому привыкнуть, но Сиянь всегда съедала непонятная материнская тревога, когда она видела сына в таком состоянии. — Хуа-Хуа, ты как? Лучше? — она тихо поинтересовалась у парня. — Мам, да отлично все, не парься, — Хуа Чэн засмеялся и развернул лицо в сторону отца. — Пап, ну как повесил свой пылесборник? — И ты туда же! Пф, — Тяньлан закатил глаза и покачал головой. — И чего вам этот веер не угодил? Вон, Сиянь, у нас же в комнате висит! — Уф, ну он просто такой большой… И дорогой! — женщина еще раз подчеркнула, что не поощряет разграбление их семейного бюджета, но эффекта это, конечно, не произведет. — Зато красиво! О, Бинхэ! Уже вернулся с пробежки? — мужчина увидел, как вошел, потирая левое плечо, старший сын, и помахал ему. — Смотри, ровно? Ло Бинхэ остановился на секунду, осмотрел скучающе стену, по которой уже чуть ли не ползал его отец, и кивнул. Ло Тяньлан радостно принялся расправлять ткань веера, аккуратно и с каким-то детским трепетом проходясь кончиками пальцев по тонкому рисунку. Ло Бинхэ подошел в это время к Хуа Чэну и устало сел рядом с ним на пол. — Ну, как ты? — Да нормально я, чего все прицепились? — Хуа Чэн усмехнулся и повернулся в сторону брата, намереваясь сесть уже нормально. — Да мне вообще пофиг, — Ло Бинхэ фыркнул и отвернулся, заметив, как его мать коротко улыбнулась с чего-то. — Тебе тут Се Лянь звонил, я услышал звонок. На, — он протянул Хуа Чэну телефон, и тот поспешно стал ощупывать его руки. — Он, наверное, хотел узнать насчет завтра. Мы же снова хотели посидеть в мастерской… — Хуа-Хуа, ты же не собираешься писать картину, когда у тебя снова мутится в глазах?! Ты и так до ночи сидишь за своими конспектами! — Су Сиянь нахмурилась и сама не заметила, как повысила тон. — Ма! Ну, не глаза, а глаз. И это обычное дело, капли я закапал под твоим присмотром. И вообще, я обещал и пойду! — Хуа Чэна немного раздражало то, как все вокруг начинали к нему относиться во время очередного приступа. Словно он ребенок маленький. Еще в десять лет Хуа Чэн заметил, что один его глаз периодически видел хуже второго. Это его очень напрягало, когда он рисовал, поэтому старался прикрыть правый глаз, что от неудобств не избавляло. Родители заметили такое поведение ребенка и повели его к врачу, опасаясь самого худшего. Хуа Чэн уже не помнил, что ему сказала та женщина, что осматривала его, хотя лучше сказать, не понял он тогда ничего. Разобрал, что это не очень серьезно, подобная разница в оптической силе не является уж так такой большой редкостью, но нужно тренировать глаза и не давать им перенапрягаться. Поэтому родители водили его на разные процедуры, заставляли носить даже повязку для глаза, за что Вэй Усянь называл его пиратом, и капать разные стимулирующие зрительную активность капли. С возрастом все стало, действительно, улучшаться, но иногда от перенапряжения, снова все начинало немного мутнеть. Хотя с его любовью рисовать и читать по несколько часов в день, это не было чем-то необычным. Чудо, что его зрение не упало в минус. Приступ продолжался недолго, иногда удавалось даже предвидеть его и вовремя воспользоваться каплями. Но если быть честными, то Хуа Чэн в юности боялся ослепнуть. Боялся представить, что однажды проснется только с одним зрячим глазом. Мир тогда для него сократился бы наполовину. Позже он стал относиться к этому легче, ведь если придерживаться всех рекомендаций, то все будет хорошо. Вот только его семья до сих пор продолжала суетиться вокруг него, когда тот тянул руки к бутылечку с каплями. — Но не нужно лишний раз напрягаться! Скажи Се Ляню, он все поймет, — Су Сиянь продолжала настаивать на своем, еле сдерживаясь, чтобы не кинуть в сына что-то от распирающего раздражения. Это глупое упрямство он точно перенял от Ло Тяньлана, который продолжал пыхтеть, стоя на диване. Чем взрослее становятся дети, тем больше они бесят своим глупым своенравием. — Ничего я не буду ему говорить, мам, успокойся! — Хуа Чэн открыл глаза. Они все еще немного слезились. От резкого света немного закололо в уголках. — Почему? Се Лянь все поймет, и вы перенесете ваши посиделки. — Не хочу! Мам, ну это не посиделки! — Да вы все равно болтаете больше, чем работаете, — хмыкнул Ло Бинхэ, рассматривающий в это время отца, чьи действия на фоне их диалога казались слишком комичными. — Эй, ну ты-то чего? — Хуа Чэн недовольно толкнул брата в плечо, но тот никак не ответил. — А что, а позови просто к нам Се Ляня и все, — и все же Тяньлан никак не мог не вставить свое слово. Довольный своей работой он слез с дивана, чтобы теперь стоя любоваться тому, какую красоту он привнес в их гостиную. — Пап, нет! — О, Бинхэ, а ты тогда Шэнь Цинцю зови тоже. У меня ж появился в запасах ку цяо! — у Су Сиянь тоже резко включился режим гостеприимства. — И Мобэя. Где вообще Мобэй? Чего он не заходит? — Мама, не надо. Мобэй обязательно зайдет как-нибудь, ага, — Ло Бинхэ недовольно посмотрел в сторону брата. — Так, а Вэй Усянь где? — Тяньлан уже серьезно разогнался. — И Хэ Сюань с… — Пап, все обязательно придут к нам, — Хуа Чэн обреченно покачал головой. Было чувство, что их с братом друзья на самом деле вообще являлись друзьями их родителей. Усянь так, когда они в школе учились, вообще частенько вечера проводил у них. — И чего вам одним не сидится? — Нам-то? — мужчина хитро улыбнулся и покосился на жену. — Нам-то сидится. Просто заранее хочется спланировать график приема гостей, чтобы… — Да пап! Ну, один раз было, — Ло Бинхэ измученно громко взвыл и опустил голову на колени. Хуа Чэн тихо рассмеялся и погладил того по плечу. — Хах, ладно, парни, как знаете, — Су Сиянь стала со стула и, потянувшись, подошла к мужу. — Пошли, ценитель искусства, ужин сам себя не приготовит. — Какой этот ужин ленивый, — Ло Тяньлан притворно нахмурился и, хлопнув себя по коленям, пошел за супругой. Ло Бинхэ и Хуа Чэн остались одни. Они переглянулись и усмехнулись. Все же их родители были очень странными. Странными и самыми лучшими. Но они бы им этого просто так никогда бы не сказали. Хотя почти для каждого человека его семья — лучшая. До определенного возраста. Но их отец и мать не притворялись раскованными, не просто делали вид, что хотели знать все о своих сыновьях. Они правда были такими, какими были. И такая открытость не свойственна, к сожалению, многим людям их возраста. Тишину нарушил звук вибрации. Ло Бинхэ достал из кармана телефон и, посмотрев пару секунд на экран, стал что-то печатать. Хуа Чэн был уверен, что это Цинцю или Мобэй, поэтому бесшумно наклонился, готовясь уже из вредности ткнуть на что-то в экране. И он уже почти это сделал, но тут его взгляд (уже почти прояснившийся) упал на имя собеседника брата. — Чего? Нин Инъин? Ты что встречаешься с Инъин? Снова?! — от шока, он чуть вовсе не рухнул с кресла. — Блин, ты можешь тише? — Ло Бинхэ недовольно прошипел на брата, который замер чуть ли не навесу, продолжая часто моргать, выводя из глаз излишек капель. — Ничего я не встречаюсь с ней. Мы друзья. Просто на днях увиделся с ней, когда гулял с Цинцю, и… — Офигеть, так ты с Цинцю ее познакомил! — понижать тон Хуа Чэн, похоже, не собирался. Утешением было то, что звук радио с кухни, тоже никто не уменьшал. — Уф, это все само получилось как-то. Хах, она все про меня ему выболтала, — Бинхэ оторвался от телефона и принялся смотреть куда-то на стену. — Мне кажется, он ей понравился. Хм, вообще, может, как-то попытаться их сблизить? Они неплохая пара. — Что-то рано в тебе отцовские гены свахи проснулись, не ожидал, — Хуа Чэн засмеялся и, не удержавшись, похлопал брата по спине. — А у Цинцю ты спросить не пробовал? Не думаю, что он особо обрадуется твоей идее. — Мне кажется, она ему понравилась, — Бинхэ снова замолк, что-то обдумывая. Хуа Чэну вдруг показалось, что эта идея брата тоже почему-то не радовала. — Как знаешь. Но лучше не лезть в это дело. Люди сами должны понять, кто им нравится. Ло Бинхэ посмотрел на него и кивнул. Он что-то дописал в телефоне, а затем снова убрал тот в карман. Хуа Чэн крепко зажмурился и резко открыл глаза. Все вокруг, наконец, стало почти полностью четким. Цвета даже показались ярче, чем были до этого. Тусклый свет же показался опять слишком резким, колющим. — Позвони Се Ляню и скажи, что лучше встретиться потом, — Бинхэ повернулся к нему и, наконец, нарушил их молчание. — Пф, ну, хватит. Это еще только завтра! Зачем я вообще должен рассказывать о своих проблемах? Капец, мне за день может даже кирпич за голову упасть. А вы из-за капель паритесь! — Хуа Чэн недовольно цокнул, но затем продолжил уже серьезнее. — Тем более, я хотел поговорить завтра с ним обо всем, не хочу откладывать. — Все же решился? — Бинхэ вздохнул и принялся лохматить свои волосы до эффекта небольшой пушистой гривки. — Если хочешь, чтобы он рассказал тебе что-то, то будь сам откровенен с ним. И я это говорю не про то, что ты валяешься тут, а вообще. Просто не бойся показывать ему свои истинные чувства, — он хмыкнул и встал с пола. Хуа Чэн исподлобья посмотрел на него, не зная, как ему реагировать, а затем покосился на телефон в своих руках. Глаза стали приходить в норму: уже перестали слезиться и почти не щипало. Дождавшись, когда Бинхэ вышел, Хуа Чэн разблокировал экран. Почему-то перезванивать было волнительно. Создавалось неприятное чувство, что он хотел затащить Се Ляня в ловушку. Хуа Чэн не мог предугадать, как отреагирует парень на его вопрос, боялся представить, что этим испортит их дружбу, которой он дорожил. Но он не мог просто пройти мимо, зная, что человека, которого он называл другом, гнетет что-то страшное. Он не мог делать вид, что все нормально, когда его уже прямо, хоть и неосознанно, попросили о помощи. Ведь если бы однажды его мать так же прошла мимо, его бы самого уже и не было, наверное, в живых.

***

Настойчивая ветка привычно била в стекло, действуя на нервы. Хуа Чэн подошел к окну. На каждое его движение половицы отзывались скрипучим недовольством. Как будто снова ворчали, что он решился побеспокоить их сон. Но парню на это было все равно. В окно были видны лишь кустарники и деревья, что окружали вплотную эту часть здания. Нигде не проскальзывали силуэты людей или машин. Будто эта мастерская находилась совсем не в центре города, а где-то далеко у края леса. Ни шума города, ни голосов людей. Лишь серое небо, из-за многочисленных переплетений ветвей напоминающее какой-то хмурый и пыльный витраж, шорох ветра и стук навязчивой длинной ветки, грозящей проткнуть стекло рано или поздно. Хуа Чэн не сдержался и громко чихнул. И все же здесь как не убирались, так и не убираются. От прикосновения к подоконнику на руках остались какие-то небольшие пыльные крошки. Парень раздраженно мотнул головой, отчего длинный низкий хвост с плеча перекинулся за спину. В этот момент раздался глухой стук, а затем и протяжный скрип двери. — Сань Лан, привет! Хах, сегодня я вовремя! — парень тихо рассмеялся и принялся на ходу расстегивать белую куртку, от которой сейчас пахло осенним ветром. Да и от самого Се Ляня ощущалась та приятная уличная прохлада. — Гэгэ никогда не опаздывает. Хех, просто задерживается, — Хуа Чэн ответно рассмеялся и полностью развернулся к пришедшему, навалившись на подоконник. — Как дела? — А? Хорошо, я сегодня чуть не уснул на паре, такая скука! — Се Лянь не переставал улыбаться. После того, как он снял шарф, его волосы принялись топорщиться во все стороны, скрывая раскрасневшиеся от холода щеки. — А ты как? Как ребята? Хах, совсем замотался вчера и ни с кем не переписывался. — Оу, гэгэ нарасхват? — Хуа Чэн не смог сдержать себя и усмехнулся. — Все в норме. Се Лянь, скинув одежду на стул, тоже подошел к подоконнику и встал рядом. Хуа Чэн поглубже вдохнул этот слабый, почти исчезнувший запах осеннего вечера. Воздух в мастерской по сравнению с ним казался таким душным и пыльным. Вмиг все перестало быть таким раздражающим и серым. Се Лянь поставил свою сумку на пол и принялся рассматривать подоконник. Его внимание привлекла вялая фиалка, что стояла в уголке. Листья безжизненно поникли, а маленькие цветочки совсем утратили цвет. Земля же потрескалась и напоминала уже грязную коричневую пыль. Парень молча достал из сумки бутылку воды и полил несчастное растение под удивленный взгляд Хуа Чэна. — Гэгэ заботливый, — Хуа Чэн не сдержался и сказал это вслух, а затем с усмешкой добавил. — Но обо мне гэгэ совсем не заботится. — Сань Лан, не начинай капризничать, — парень все так же рассматривал вянущее растение. — Ее бы пересадить, не думаю, что в этой почве ей комфортно. Хуа Чэн хотел уже надуться, что Се Лянь больше внимания уделяет каким-то цветкам в горшке, а не ему, но передумал. Ему все еще было внутри не по себе от того, что он пытался заговорить с Се Лянем снова о том вечере. Было тревожно беспокоить того, когда уже примерно понимал, что стояло за нежеланием говорить, но что-то настойчиво требовало разобраться со всем этим, помочь этому человеку хоть как-то. «Но что я могу сделать?» — этот вопрос тоже мучил Хуа Чэна. Его в этой ситуации смущало буквально все. Он даже в один момент решил не вмешиваться, но в голове снова возникла та фраза: «Помоги мне». И отмахнуться от этого уже не получалось. Что-то глубинное срабатывало в этот момент. — Сань Лан, — голос Се Ляня раздался слишком резко, вырывая из путаных размышлений. — Ты чего такой молчаливый? Что-то случилось? — он встал перед Хуа Чэном и начал обеспокоенно разглядывать его лицо, слегка нахмурив брови и спрятав руки в карманы бежевой толстовки. — Все хорошо, гэгэ. Но я рад, что ты волнуешься, — он не удержался и подмигнул, слишком резко кивнув при этом головой. Челка полностью теперь скрыла половину его лица. — Я просто хотел с тобой поговорить и не знаю, как начать. Как тогда ты, помнишь, хах? Се Лянь удивленно сложил губы трубочкой, явно намереваясь произнести вопросительное «О», но так не издал и звука. Лишь продолжал смотреть на Хуа Чэна, который стал барабанить кончиками пальцев по подоконнику. Он ждал, когда тот начнет, но Хуа Чэн все молчал, что-то решая про себя. Почему-то эта тишина не была похожа на уютное молчание, что окутывало квартиру, когда Цинцю работал, а сам Се Лянь изображал, что готовился к парам. Может, не было того назойливого тиканья часов, а может, все зависело от того, с кем ты, собственно, и когда молчишь. Видеть обеспокоенного чем-то Хуа Чэна было непривычно и как-то боязно. Было похоже на затишье, какое бывает перед грозой, когда все вокруг замирает, а воздух сгущается и начинает буквально душить. Сейчас в этой мастерской ощущалось нечто подобное. Было не по себе от ожидания того, когда же прогремит первый гром. Се Лянь не выдержал и все же аккуратно коснулся рукава рубашки Хуа Чэна, чтобы вывести из оцепенения. Не отказал он себе и в том, чтобы слегка податься вперед и снова вдохнуть тонкий аромат вишни. Похоже, так пахло от волос Хуа Чэна. Почти неуловимо. Тонко, но ярко и сладко где-то в самой глубине аромата. Хуа Чэн моментально вздрогнул и со свистом вздохнул. Се Лянь испугался, что сделал что-то не так и уже хотел начать извиняться, но парень заговорил. — Гэгэ, мы же друзья? — Се Лянь не понял к чему это, но кивнул. — Друзья ведь всем делятся? Они ведь доверяют друг другу, так? — снова кивок, но уже не такой уверенный. — Ты доверяешь мне? Се Лянь шумно сглотнул на последней фразе. Он, не колеблясь, опять же кивнул, но увидев, что Хуа Чэн все еще чего-то ждал, согласился уже вслух. Лампа на этом моменте принялась моргать и шипеть, но на нее никто не обратил внимание. — Гэгэ, — Хуа Чэн тихо выдохнул и посмотрел на парня. Из-за длинной челки его взгляд показался пугающим, — Расскажи мне, что с тобой происходит. Почему мы тогда пошли в клуб? — Сань Лан, — Се Лянь дернулся, но затем постарался привычно улыбнуться, нервно сжав край толстовки. — Просто захотелось. Хах, двадцать два года, а я ни разу не был! Кошмар, да? Хах, интересно стало. Но я уже извинился, — он суетливо стал махать руками, почему-то пятясь назад. — Гэгэ! — Хуа Чэн позвал его почти шепотом. Он протянул руку в его сторону, но сам не сдвинулся. — Я хочу правду. В ту ночь, — он запнулся, глядя на растерянное и побледневшее лицо Се Ляня, — Ты сказал мне… Ты попросил меня остаться с тобой. Гэгэ, я хочу помочь. Я не понимаю, чем и как, но хочу это сделать. — Сань Лан, не нужно, — Се Лянь криво улыбнулся. Один из уголков губ немного дернулся, словно в судороге. Мигающая лампа полностью погасла, отчего часть его лица теперь была скрыта полутенью из-за взлохмаченных волос. — Все хорошо. Я жив, здоров, учусь в университете, нормально питаюсь. У меня все хорошо. Он произнес это с каким-то странным пугающим смешком, вырвавшимся, скорее, непроизвольно. Пальцы охватила волна дрожи, и чтобы ее скрыть, парень сильнее натянул рукава. Он так хотел, чтобы Хуа Чэн просто рассмеялся и сказал, что все хорошо. Но тот молча смотрел на него. Без раздражения или негодования, а с какой-то тоской, от которой самому становилось не по себе. Се Лянь попытался посмотреть в окно, но оно казалось ему таким мутным, что ничего за ним было не разглядеть. — Ты считаешь, что этого достаточно, чтобы быть в порядке? Се Лянь никогда не слышал у Хуа Чэна такого холодного тона. Никакой игривости. Не было и того полушепота, с каким часто к нему обращались. От такого хотелось скукожиться и закрыться наподобие улитки в раковине. Просто вернуть все на свои места. Просто вычеркнуть тот вечер и заставить Хуа Чэна все забыть. Почему он сам себе продолжал портить жизнь? Се Лянь опустил голову. Пушистые волосы свесились вниз, закрыв его лицо от постороннего наблюдателя. — Но ведь это хорошо, — он уже сам себе не верил. — Многие люди не имеют и этого. — Ты сейчас оправдываешься? — Хуа Чэн недоуменно наклонил голову, чтобы встретиться взглядами, но Се Лянь не поднял лица. — Гэгэ, ты же не думаешь, что я буду тебя осуждать? — Сань Лан, мои проблемы — совсем не проблемы. Я взрослый человек и… Давай уже займемся чем-нибудь? — он принялся неестественно суетиться, наивно полагая, что именно так сможет отвлечь парня перед ним, что все продолжал выжидающе смотреть на него. — Ох, лампа перегорела, я схожу к вахтеру и скажу. Ох, где мой шарф? Ты видел мой шарф? Знаешь… — его запястье перехватили холодные пальцы. Се Лянь замер. Почему-то он ждал, что ему будет больно, но чужая рука не собиралась сильно сжиматься. — Сань Лан… — Ты не веришь мне, — Хуа Чэн уже не спрашивал. Он просто кивнул себе. Губы Се Ляня задрожали. Внутри что-то раскололось. Как будто в этот момент между ними образовалась пропасть. Он неосознанно в ответ схватил руку парня, боясь, что сейчас это касание — единственное, что их связывало в данный момент, — тоже исчезнет. Се Лянь хотел все рассказать, давно хотел поделиться этим, но боялся. Нужно было объясниться. Как когда-то с Шэнь Цинцю. Но тогда было больно, а сейчас все уже нормализовалось. Так почему же его все еще трясло от тех картин, что возникали у него в голове? Ему было стыдно за самого себя, за свои беспричинные пустые метания. У него ведь действительно все хорошо! Он учился на хорошем факультете. Встретил столько хороших людей. Он живет вполне себе нормально. Даже нашел работу, чтобы не висеть на чьей-то шее. Все было прекрасно! Его жизнь просто прекрасна! У каких-то людей нет денег, нет ноги или руки, некоторые лишены зрения или слуха. А что ж у него? У него все абсолютно в порядке! Он все надумывает! Все его проблемы — лишь надуманное нытье! — Я верю тебе, — Се Лянь сжал губы. Рука, которой он держал Хуа Чэна, принялась дрожать, а ладонь покрываться потом. Он решил, что это может быть неприятно, и отдернул руку, но Хуа Чэн перехватил ее. — Сань Лан. — Я… я никто тебе, — он обреченно улыбнулся, все так же смотря прямо в лицо напротив. — Простой парень, которого ты встретил в библиотеке. Простой сумасшедший, решивший, что сможет написать твой портрет. Вот так, ни с того ни с сего! Я тот, о ком ты можешь забыть уже через месяц или два, — его голос вот-вот готов был сорваться на крик, хотя Хуа Чэн даже не повышал его. — Но я хочу хоть чем-то помочь тебе. Хотя бы просто выслушать. Глупо, прости, — он усмехнулся и отпустил руку Се Ляня. — Я просто не хочу тайн. Мне… мне знакомо чувство одиночества… — Сань Лан, — его стоило прервать. Было невозможно просто стоять и слушать, как человек, что смог привнести в его жизнь за такое короткое время столько эмоций, сейчас будто прощался с ним. — Я… Ты мой друг, и я тебя ни за что не забуду! Ни через месяц, ни через два, ни через год! Сань Лан, я верю тебе, просто… Все мои проблемы ничтожны. Хах, ты ведь посмеешься над ними и все, — Се Лянь лишь отмахнулся. — Не посмеюсь, — Хуа Чэн стряхнул челку, нависшую над правой стороной лица. Се Лянь вздрогнул, увидев, его глаз. Похоже, у того лопнул капилляр, из-за чего белок у зрачка немного окрасился в розовый. Но из-за слабого освещения казалось, что весь глаз теперь был полон крови. Такое зрелище пугало. Се Лянь импульсивно потянулся и погладил Хуа Чэна по плечу, словно это могло как-то успокоить того и привести в порядок покрасневший белок. — Гэгэ? — Давай сядем, — он тихо вздохнул и кивнул на стулья, не решаясь поднимать голову. Се Лянь почему-то не хотел напрягать Хуа Чэна, поэтому сам взялся сдвигать стулья. Зачем-то даже подтащил тот самый низкий столик, на котором лежали уже точно не нужные им сегодня карандаши и кисточки. На него он поставил бутылку с водой. Почему-то он не знал, куда ее деть. Да и не только ее. Все вдруг казалось таким мешающим. Стул был ужасно жестким, из-за чего хотелось вновь встать на ноги начать нервно расхаживать по комнате. Хуа Чэн сидел напротив и молча ждал, когда парень начнет. Глаз сильно покалывало, словно в него попал песок от несущейся по сухой дороге машины. Он сильно зажмурился, но неприятное чувство никуда не исчезло. Се Лянь же погрузился в себя и не торопился начинать. Хуа Чэн раздосадовано подумал, что парень снова хочет отмолчаться, и решил уже, что с них хватит на сегодня этих непонятных разговоров и стоит извиниться, но тут скрипнула половица. Се Лянь выгнул спину, как будто она уже успела затечь, и запрокинул голову. — У меня все хорошо, — затянул он привычную мелодию. — У людей очень много проблем. Каждый день кто-то умирает от тяжелых болезней, кто-то сгорает от наркотиков и алкоголя, кому-то нечего есть… Ты тот, кто знает это лучше меня. И на фоне всего этого масштабного человеческого бедствия мои проблемы не имеют смысла. — Каждый человек имеет значение. И его проблемы тоже. Се Лянь слабо улыбнулся и снова кивнул сильнее, напуская локоны себе на лицо, чтобы скрыться за возникшей тенью. В комнате было не душно, но парень почувствовал, как по шее скатилась капелька пота. — Мне не нужно жаловаться на жизнь. Я провел свое детство в достатке, у меня все было хорошо. И мне стыдно говорить обо всем этом как-то плохо. Все так банально. Хах, я просто чувствую себя в этом мире выброшенным. Не перебивай, пожалуйста, Сань Лан, — Се Лянь заметил, что Хуа Чэн дернулся, и решил пресечь его поспешные попытки разубедить его. — Мое детство… Все с самого рождения было предопределено кем-то. Мне всегда внушалось, кем я буду, каким я буду. Моя жизнь была прописана до самой моей старости. Каждый момент. Я строго придерживался этого графика, но потом… Потом все рухнуло за один миг. А я оказался выброшенным за пределы этого же искусственного жизненного пути. Но вообще, все в полном порядке. Ты правда хочешь услышать все обо мне? Это очень утомительно. Се Лянь усмехнулся, надеясь, что услышит ответный смех Хуа Чэна, но тот лишь молча кивнул. Ветка сильнее ударилась о стекло, из-за чего парень вздрогнул. Он опустил взгляд на руки Хуа Чэна. Се Лянь отметил, что его пальцы были довольно длинными. Похожие были у Ванцзи. Такие руки имели, наверное, почти все музыканты и художники. Но сейчас те беззвучно похлопывали по бедрам, не зная, как устроиться. Локти парня непроизвольно приподнимались каждый раз в поисках несуществующих подлокотников. Он начал свой рассказ неспешно, явно не понимая, о чем ему вообще говорить. Но воспоминания накатывали волной, захлестывая с каждой секундой все сильнее. Никогда ранее Се Лянь не чувствовал такого. Словно если он прекратит говорить, то ему перекроют кислород, а сам он захлебнется. Внутри все сворачивалось в клубок. Но ведь ему не на что жаловаться? Его жизнь была раньше вполне счастливой. И пусть о том, что такое счастье, он узнал намного позже. И абсолютно все равно на то, что это самое понятие никак не состыковывалось с той запрограммированной установкой, в какой он жил все свое детство и всю свою юность. У него были родители, был дом. Это же предел чьих-то мечтаний? Так зачем жаловаться? Просто перед глазами возникли кадры из далекого детства. Отец, высокий статный мужчина, надевавший всегда почему-то только серые костюмы, чуть ли не с самых пеленок пророчил ему блестящее будущее, убеждал, что Се Лянь станет наследником всего его состояния. Такое должно было опьянять. От такого вполне могла, как многие выражались, съехать крыша. Это как перепить игристого вина. Голову многих таких наследников кружило от вседозволенности, от близости того богатства, к которому они не приложили руку. Но Се Ляню было на это все равно. У него просто не было времени думать о том, как он будет тратить те миллионы, что когда-то будут в его распоряжении. Отец решил, что Се Лянь, как его наследник, должен во всем соответствовать своему статусу. Может, кому-то и показалось бы странно, услышав, что у ребенка крупного бизнесмена почти не было игрушек, но для их семьи это было нормально. Эти игры лишь отвлекали и разнеживали. Молодой господин Се не должен быть избалованным и ленивым. Поэтому мальчика с раннего возраста стали водить по разным репетиторам и курсам. Спортивные секции, математические школы, языковые классы — все это сменялось один за другим каждый день. После обеда, который состоял из строго определенных блюд со строго отмеренными порциями, исправно приходил нанятый учитель по этикету. Се Ляню он никогда не нравился. Мужчина с его жидкими кошачьими усиками и оттопыренными ушами внешне почему-то всего ассоциировался с кузнечиком, а поведением был похож на робота, который никогда не мог отклониться от заданной программы. Он не прекращал свои уроки даже тогда, когда видел, что его воспитаннику было не до него. Так однажды Се Ляню стало не очень хорошо, его буквально чуть ли не вывернуло недавним обедом на ноги самого учителя, но тот лишь покосился на позеленевшего ребенка и продолжил рассказывать про особенности деловой чайной церемонии. И лишь в конце, он позвал мать мальчика и сухо ей заявил, что ребенок болен и не может держать себя в руках. А молодой господин Се должен владеть огромной выдержкой, чтобы не ударить в грязь лицом. Его, конечно же, отправили в частную элитную школу, где учились такие же будущие владельцы компаний, стадионов, отелей и предприятий, как и сам Се Лянь. Но даже среди них он был чужим. Никто из одноклассников не старался держаться своей строго отведенной ему роли, не пытался быть идеальным во всем. И это так удивляло первое время. Се Ляню было очень непривычно, когда его одноклассники приносили в школу игрушки, журналы, чтобы похвастаться перед всеми и просто провести хорошо свободное время. Ему же было велено сидеть каждую свободную минуту за учебниками. Поэтому и друзей у него не нашлось. Были лишь его одноклассник Фэн Синь, что был сыном одного из партнеров отца, и Му Цин — сын их домработницы, с которой его мать была в теплых отношениях. Но даже те относились к нему, как к кому-то явно выше их. Потому что у молодого господина Се не может быть друзей. Могут быть только партнеры и верные соратники. Се Лянь обязан был участвовать во всех конкурсах и конференциях, что могли предоставить школы и его частные репетиторы. Он не мог отмалчиваться в тени, это не подобало его статусу. Поэтому времени на развлечения у того не было. Он сидел с книжками круглые сутки, зубрил все, что можно, искренне полагая, что так правильно, что так и нужно делать всем. Учителя любили его за то, что он был абсолютным отличником по всем предметам, и восхищались его любовью к учебе. Но сам Се Лянь не понимал, что они имели в виду. Любить учебу? Как можно чувствовать что-то к этому? Люди же не могут любить есть или дышать? Оказывается, многие отдавали предпочтение чему-то конкретному, чтобы развиваться в определенном направлении. Окружающие находили в себе склонности к чему-либо и с уверенностью и улыбкой шли вперед. Поэтому уже в четырнадцать многие его одноклассники смутно представляли, чем они хотят заниматься дальше. Но Се Лянь был не из их числа. Он так и топтался на месте. У него не было предпочтений, и о них никто не спрашивал. Потому что молодой господин Се должен быть одинаково во всем хорош. Однажды Се Лянь занял на одной научной конференции второе место. Учитель, что курировал его, сказал, что это очень хороший результат, ведь все соперники его ученика — старшие школьники. Поэтому занять такое престижное место среди тех, кто старше тебя, — это очень почетно. Но его отец придерживался иного мнения. Узнав о втором месте, он сказал, что проигрыш, замаскированный словами утешения, все еще проигрыш, а его сын не должен искать оправданий своей лени. Се Лянь тогда впервые почувствовал, что находился на грани. Впервые он ощутил усталость, что копилась в его теле долгие годы. Почему-то хотелось разреветься, хотя такое поведение было вовсе не подобающим для него. Он вспомнил, как потерял сознание в школе, потому что учил всю ночь, вспомнил, как пытался разобраться в этих формулах, которые он в самом деле не понимал. Физика для него была всего лишь набором этих самых странных цифр и формул. Ему не дано было понять, как все это работает в жизни, но он пытался. Он честно старался. Но все оказалось впустую. Хотелось закричать, громко, очень громко, бросить все книжки на пол и убежать. Захотелось пойти куда-нибудь развлечься, как делали его одноклассники, и там безудержно смеяться. Так непозволительно громко и счастливо. Но ведь так нельзя? Ведь это все стараются для него! Это его жизнь устраивают так, как нужно! Родители знают, как правильно. Тогда к нему подошла его мать и сказала, что все в порядке, что отец просто переживал за него. Она погладила Се Ляня по голове и повела пить чай, протянув ему носовой платок. Больше на эту тему они не говорили. Молодой господин Се проиграл, хотя должен быть всегда на высоте. Се Лянь всегда ставился всем в пример, и всех это, конечно же, раздражало. Да, отцовские партнеры восхищались уникальным ребенком, но вот дети его возраста ненавидели таких. На его учебники часто выливали краску, иногда же он находил свои книги изрезанными. Его спортивную форму не единожды бросали в бассейн. Самого Се Ляня однажды «случайно» закрыли в кладовке уборщицы. Было и такое, что ему в сумку подбросили лягушку, из-за которой одноклассницы тут же подняли писк на всю школу. Было многое, о чем вспоминать не было желания. И самое противное, что Се Лянь со всей своей физической подготовкой мог задать всем этим шутникам неплохую трепку, но не делал этого. Потому что нужно держать себя в руках, потому что нужно быть выше ничтожных людишек, что прожигают свою жизнь в низменных забавах. Будучи старше, Се Лянь понял: он ненавидел школу, ненавидел учиться, он был как тот учитель этики — робот, работающий по заданной программе. Хотя таким он и являлся. Единственным его утешением были походы в цветочную лавку матери. Отец купил ей небольшой магазинчик, чтобы той не было скучно. По иронии судьбы именно эта самая «бесполезная лавка для развлечения» стала в будущем их спасательным кругом. Се Лянь испытывал какие-то странные чувства, когда бывал здесь. Сладкий запах цветов завораживал его, а тихое шуршание переливающейся фольги было приятнее любой музыки. Как будто время тут текло иначе. Даже постоянный холодок, приятно поглаживал кожу. Тут не нужно было следовать каким-то предписаниям, не нужно было натянуто дежурно улыбаться. Он просто сидел среди пионов и роз и блаженно вдыхал их аромат. Он ни о чем не думал, просто аккуратно перебирал хрупкие цветки и медитировал под спокойную непонятную мелодию, что доносилась в очередной раз из динамика у потолка. Уже позже он осознал, что это были единственные моменты, когда он чувствовал себя счастливым и живым. Он жил по-настоящему только среди безмолвных цветов, нежно дотрагивающихся до него своими лепестками. Но однажды гармония рухнула. В один из дней, придя со школы, он застал на полу гостиной ревевшую мать в окружении домработницы и Му Цина. Они тогда обернулись на звук шагов и с каким-то страхом в глазах посмотрели на Се Ляня. Они не понимали, как сказать ему правду о том, что вся жизни их теперь разрушена. Все его счастливое будущее же оказалось лишь выдуманной в бреду сказкой, которой не дано было осуществиться. Вся его жизнь со всеми предписаниями оказалось ошибкой. Правда ли они тогда думали об этом? Может быть, что и нет, но Се Лянь позже воспринял эти взгляды именно так. Они все боялись, что их жизнь разбита. Се Ляню было шестнадцать. У отца случился инфаркт. Он пролежал в больнице три дня, а на утро четвертого им сообщили, что тот скончался. Почему-то в тот момент Се Лянь ничего не чувствовал. Ни к мертвому отцу, что даже в гробу лежал с каким-то хмурым выражением лица, ни к безутешно раскачивающейся на кресле матери, чье лицо было так безобразно искривлено из-за беззвучных ночных рыданий, ни к родственникам, что никогда не появлялись до этого дня и не появятся больше вновь. Он просто смотрел, как мужчины в рабочей форме выносили все их имущество, тихо ругаясь, когда спотыкались об очередной ковер. Семья была в долгах. Отец скрывал это, стараясь исправить положение. Но было поздно. Люди уже постарались разнести его состояние по карманам, а кредиторы требовали возврата долгов. Мать была в отчаянии. Все знакомые, не вовремя вспоминая заносчивость господина Се, отвернулись от их семьи. Остались лишь семья Фэн Синя и мать Му Цина. Се Ляню было все равно, что делать дальше. С того самого дня ему было абсолютно все равно. Его перевели в обычную школу. Но там он не мог собраться. Смысл учиться? Смысл получать хорошие оценки? Се Лянь понял, что просто не знал, кем ему быть дальше. Общаться со сверстниками, которые теперь перешептывались и хихикали у него за спиной, тоже не было желания. Вернее, было, но вот только у него одного. Остальные лишь скалились на любую его попытку завести друзей. Некоторые открыто издевались, бросались насмешливыми оскорблениями, старались побольнее толкнуть, ударить. Этот мир не ждал его. Ему все равно было, что он победитель городской олимпиады, все равно на его медали и грамоты. И про проведение чайной церемонии у него никто не спрашивал. Дополнительных занятий больше не было, никаких конференций и соревнований. Оказалось, и без этого можно было обойтись. Сценарий его жизни кто-то безжалостно сжег. А может, и не было сценария? Ему все врали? Внутри стало пусто. И с этой пустотой он должен был теперь жить. А как нужно был жить? Зачем? По ночам он просто сидел на кровати и думал, для чего он родился. Это тоже был какой-то план? Мать стала отходить от депрессии и занялась продажами в их магазинчике — единственном призраке былой шикарной жизни. Она оправилась. Она была взрослой женщиной и знала, как нужно себя вести, что нужно делать. Ее сын же не знал, что такое настоящая жизнь, не знал, как поступать, чего вообще ждать. Он ощущал себя сорванным цветком, что без корней пытаются теперь безрезультатно посадить в какую-то безжизненную почву. Он остался один. Единственный, кто еще не смог понять, кто он такой, кто просто не смог научиться жить. — Сань Лан, я ведь до сих пор не знаю, что мне делать, — Се Лянь нервно усмехнулся, пытаясь стряхнуть нависшие воспоминая, которые окутывали его удушливым табачным дымом. — Я завидую таким людям, как ты, правда. Ты знаешь, кто ты. Я неудачник, — он как-то протяжно выдохнул и резко потянулся к бутылке с водой. Хуа Чэн потрясенно смотрел на парня перед собой. Се Лянь говорил это все таким спокойным голосом, иногда странно коротко посмеиваясь, но каждое слово протыкало подобно мечу. Тот старался делать вид, что ему все равно до того, что он рассказывал, пытался абстрагироваться от всего этого, но Хуа Чэн видел, как тому сложно вновь на словах испытывать все эти переживания. — Все глупо, — Се Лянь хмыкнул и посмотрел в сторону окна, где стоял горшок с увядшей фиалкой. — Давно было пора отбросить все это. И когда Ци Жун мне тогда напомнил об этом… Ему тоже ведь было обидно… Я слишком, видимо, люблю наигранно пострадать. Прости меня, что потратил твое время. Се Лянь улыбнулся Хуа Чэну и принялся вертеть в руках бутылку. Вода переливалась в лучах электрического слабого света, а ее блики бегали по бледным рукам парня. Хуа Чэн следил за этими манипуляциями, все еще не решаясь заговорить. Все сказанное повергло его в какое-то оцепенение, несмотря на то, что он уже знал что-то от Цинцю. Но больше его удивляло то, что Се Лянь считал свои явные проблемы такими ничтожными, не стоящими внимания по сравнению с проблемами других. Но Хуа Чэн понимал, что тут все намного серьезнее. Человек в шестнадцать лет понял, что все годы его жизни до этого были лишь золотой пылью, что так легко получилось сдуть. Вы когда-нибудь видели дом, чей фундамент бы состоял только из песка? Жизнь Се Ляня была такой. Весь песок смыло, размазало по земле, а все, что стояло на нем, рухнуло. Но этот человек считал, что все хорошо. Ведь он был здоров и нормально питался. Довольно узкое представление о «хорошо». Почему-то для многих душевные проблемы — это лишь пустое нытье, ничего не значащие капризы ленивой молодежи, которая еще не пробовала истинный вкус разочарований. Как будто с возрастом становится проще? Нет, ты просто окончательно зарываешь все в себе, уродуя свою личность. Общество так много говорит о значимости человеческой души, но когда эта душа болит, все лишь фыркают и смеются над ней. — Се Лянь, это не глупости, — Хуа Чэн резко встал со стула. Мебель издала возмущенный скрип, которому подпели ворчащие половицы. — Это реальная проблема, не преуменьшай значение своего состояния, не стоит ставить себя ниже лишь потому, что у тебя нет физических увечий! Жить с поврежденной душой не менее тяжело! — Сань Лан, ну все же хорошо, — Се Лянь попытался улыбнуться. — Уже все хорошо. Я ведь живу. Значит, все хорошо. — Жить и чувствовать себя живым — разные вещи. Хуа Чэн закусил губу и крепко зажмурился. Так, что глаз снова больно закололо. Ему так хотелось крепко обнять этого несмышленого парня и сказать, что все в порядке, что он нужен, что его жизнь небесцельна, но что-то удерживало. Оставалось лишь смотреть на него, сжимая кулаки от собственной беспомощности. — Гэгэ, — Хуа Чэн подошел ближе и, тяжело выдохнув, протянул ошеломленному Се Ляню руку. — Я обещаю, что помогу тебе обрести цель, — он замялся, не решаясь продолжить. Но резкий удар о стекло вывел его из задумчивости. — Ты ведь уже не один. Я тебя не оставлю. Веришь? Се Лянь пораженно уставился на парня перед ним. Кем он действительно были друг другу? Парочка случайных знакомых, которые встретились лишь благодаря его безграничной неудаче? Сколько они знали друг друга? Пару месяцев. Что они знали друг о друге? Вроде бы все, что нужно было, а вроде бы и ничего. Но почему-то Се Ляню хотелось положиться на этого человека, хотелось, чтобы он был рядом с ним. Поэтому он молча протянул свою руку и кивнул.