Воин Красного Знамени

      Тихонько потрескивал камин, возле которого они расположились втроём. Томо дремала, блаженно откинувшись на спинку кресла. Юдей своим тихим, но звучным голосом читал вслух. «Плач цветов и скорбящие ивы, последний прах кровавых битв в Северной Европе», которую Яманобе почему-то всегда называл «Войной и миром» — удивительная история о событиях столетней давности, о войне России с наполеоновской Францией.       Идиллию нарушил грохот распахнувшейся двери. Раздался выстрел, и вскочивший было Яманобе упал навзничь — головой в камин. Тело отчима вспыхнуло — неестественно, так, будто вся его одежда была пропитана керосином. Мафую вскрикнула, однако сестра никак не отреагировала на крик — она продолжала спать. Орибе почувствовала, как её щеки касается холодное дуло маузера, как очерчивает линию челюсти, спускается вниз по шее и останавливается на левом боку — прямо напротив того места, куда попала предыдущая пуля.       Мафую распахнула глаза. Рядом с ней на кровати сидела Тереза, которая, судя по всему, перевязывала её рану. Вполголоса послушница о чём-то переговаривалась со вчерашним незнакомцем в кожанке. О чём — она по прежнему понять не могла. Ясно было только, что большевик чем-то недоволен.       — Часть икон удалось спасти, — сказала Тереза девушке, накладывая поверх её раны чистую марлю, — Однако у товарища Галиева остались вопросы насчёт Царицынской богоматери.       Русский, которого послушница назвала Галиевым, снова что-то проворчал по-своему.       — Что он сказал? — спросила Мафую.       — Он говорит, что Яманов наверняка спрятал её где-то в особняке или его окрестностях. Возможно, даже под храмом…       — Яманов? — переспросила Орибе. Тереза вздохнула и сказала:       — Я бы не стала утверждать, но товарищ Галиев, похоже, считает, что ваш отчим Яманобе Юдей и белый офицер Юрий Яманов — одно и то же лицо.       Не дождавшись ответа от ошарашенной Мафую, Тереза продолжила:       — Господин Яманобе купил этот особняк в марте двадцатого. В январе того же года Царицын был окончательно взят большевиками. Скорее всего, до февраля Яманов перешёл в армию Колчака, однако после его разгрома Юрий Дмитриевич находился перед выбором — погибнуть от пули красноармейцев или бежать за границу. Поскольку на тот момент дальневосточная часть России частично контролировалась японскими войсками, выбор у него был невелик…       — Подожди, — перебила послушницу Мафую, — но какое ему дело до икон? — она кивнула в сторону Галиева.       Тереза слегка стушевалась, пожевав губами, после чего призналась:       — Александра сюда направило советское правительство. Чтобы он вернул эти иконы обратно в Россию…       — На каком основании? — возмутилась Орибе, — Они принадлежали моему отчиму, и никакой разбойник не заставит меня расстаться с ними.       Александр что-то коротко рыкнул послушнице, и та, обернувшись, торопливо заговорила на русском — похоже, переводила, потому что с каждым её словом зрачки большевика сужались всё больше.       Однако вместо того, чтобы разразиться гневной руганью, он спокойно ответил Терезе, добавив в конце слово, о значении которого Мафую теперь догадывалась: «Переведи».       — Он сказал, — подчинилась приказу Берия, — что иконы являются собственностью советского народа, и были незаконно вывезены Ямановым из страны. Ни у него самого, ни у его наследников нет прав на это имущество. «Царицынская Богородица» представляет из себя огромную ценность. Как вы могли вчера заметить, за нею охотятся не только Советы…       Тем временем Александр вышел из комнаты. Секундой позже в коридоре послышался звук упавшего тела.

***

      Шествие медленно двигалось по безлюдной улице. Цель была самая незатейливая — вручить лично царю петицию о рабочих нуждах. Если фабриканты не хотят предоставить работникам своих заводов приемлемые условия труда — пусть их заставит это сделать лично император. Если предыдущие прошения были проигнорированы — значит они были сокрыты чинушами от глаз государя. Иначе и быть не могло. Как вдруг раздался ружейный залп. Следом за ним — второй. Демонстранты мгновенно превратились в хаотичную толпу, где каждый сам не знает, куда бежит, многие падали, на них наступали…       Невесть откуда появились казаки. Сестра Ольга рухнула навзничь рядом с ним — из рассечённой головы сочилась кровь.       Александр резко поднялся. Он лежал в одной из немногих пустых комнат особняка Яманобе-Яманова.       — Что-то случилось, товарищ Галиев? — спросила сидящая по другую сторону дивана послушница.       — Неважно, — мрачно ответил чекист, поднимаясь на ноги.       — И ещё. Могу я тебя кое о чём попросить? — добавил он. Когда большевик озвучил свою просьбу, Тереза немного смутилась.       Выйдя из комнаты через непродолжительное время, Александр направился к церкви, в которой накануне случился пожар. Проспал он непозволительно долго — солнце давно опустилось за горизонт. Большевик был твёрдо убеждён — Яманов, видимо, вызнавший откуда-то о прибытии в Японию сотрудника ВЧК, прихватил наиболее ценную икону и сбежал из города — а скорее всего и из страны.       В храме Александра уже ожидал немолодой человек в рясе. Его правый глаз закрывала повязка.       — Что ты ищешь в божьей обители, сын мой, — спросил священник на чистом русском языке.       — Прекрати юродствовать, Юрий, — сказал ему Александр, — или мне будет лучше звать тебя настоящим именем, Георгий Апполонович?       — Не нужно, сын мой, — отмахнулся священник, — поп Гапон был убит шестого года. Он мёртв, а господь возвращает людей к жизни лишь в исключительных случаях. Так, что же понадобилось в божьем храме безбожнику?       — Ты знаешь, — процедил Александр, — царицынская икона. Где она?       — И кому большевики собираются её продать?       — Не знаю, — чекист продолжал сверлить священника взглядом ледяных глаз, — но лучше бы до этого не дошло: в первую очередь она всё же представляет культурную и историческую ценность.       — В память о твоей сестре я скажу правду, — кивнул Гапон, — Я действительно не знаю, куда Яманов спрятал икону. Скорее всего где-то в округе, например в особняке — главное чтобы место было сухое, ибо сырость попортит краску. Хотя вполне может оказаться, что Яманобе, пропав без вести, столь же внезапно прихватил с собой и драгоценную икону.       — Это я и без тебя знаю. Про человека есть соображения?       — А как же, — кивнул Юрий, — Местный деятель. При себе — ничего постороннего, только оружие. Если ты надеялся найти на трупе фотокарточку заказчика, письмо с его подписью или фамильный перстень — я тебя разочарую…

***

      Тем временем Мафую со сводной сестрой и их общей знакомой — Аяной — прогуливались по дворику особняка.       — Ужас, — схватилась за голову подруга, — такая коллекция, и вся погибла?       — Да, — ответила Орибе, — всё до последней иконы.       — И даже «Царицынская Богородица»?       — И она тоже, — сказала девушка, понимая, что правда в данном случае будет звучать куда абсурднее: «Где сейчас икона я не знаю, но за ней охотится какой-то жуткий советский тип и ещё неведомо кто.»       Различив в глазах Аяны недоверие, Мафую с подозрением спросила:       — Подожди, а почему тебя заинтересовала именно «Богородица»?       Всё произошло во мгновение ока. Аяна выхватила из-под подола револьвер, прижала к себе Томо и приставила ствол к виску девушки.       — Перестань притворяться, Мафую, — сказала она, — Я прекрасно вижу, что ты от меня что-то скрываешь. А ещё мне известно, что интересующая нас икона странным образом исчезла из горящего храма. Так что не нужно изображать дурочку. Говори, что ты знаешь, или я вышибу твоей сестре мозги…       — Отпусти девчонку, — из зарослей выбрался Александр с маузером в вытянутой руке. Говорил он на корявом, но достаточно внятном немецком, так что теперь и Мафую могла понять его слова.       — Вот оно что, — усмехнулась Аяна, — выходит, наш информатор не ошибся, в Японию действительно прибыл советский шпион. Комиссар Галиев, так ведь?       — Что с того? — бесстрастно спросил Александр.       — Ты же не хочешь, чтобы пострадала эта девчонка? — спросила Аяна, сильнее прижимая револьвер к голове Томо, — так что брось пистолет, и подойди поближе.       Слегка помедлив, Александр уронил маузер на землю и с поднятыми кверху руками начал приближаться к девушке с заложницей. Когда до них оставалась всего пара метров, та окликнула большевика:       — Стой. А теперь… — она наставила револьвер на Галиева.       Однако в этот момент Александр вдруг резко взмахнул левой рукой. Прогремел выстрел.       Аяна, во лбу которой образовалось аккуратное отверстие, завалилась на спину, и чекист подхватил оседающую на землю Томо, жизни которой больше ничего не угрожало.       Мафую присмотрелась — из рукава кожаной тужурки выглядывало дуло старого «Вальтера». Как раз такого, который можно без проблем спрятать в дамской сумочке. Или в рукаве.       Переложив потерявшую сознание девушку на руки Орибе, Александр запустил руку себе за пазуху, и вытянул наружу длинную тонкую резинку, кончик которой и был привязан к оружию. Лишь когда большевик протянул её подоспевшей и слегка покрасневшей Терезе, Мафую уверенно опознала в тонкой эластичной ленточке подвязку. Причина смущения послушницы стала более чем очевидной. Попутно Галиев что-то проворчал Терезе.       — Что он говорил? — спросила Мафую.       — Если в общих чертах, — ответила Берия, — он сказал, что не хочет, чтобы в ходе операции пострадали посторонние.