Приступы или шанс?

Ночь, ливень, темень прорывают только фонари в руках зевак, столпившихся вокруг кареты Ставрогина. Рядом носится, сам не свой от волнения, Степан Трофимович с обычным для него нервным лепетом по-французски. Его сыну, Петру, плохо. Очень плохо. Уже который день его явно нездоровые припадки только усиливаются, никто из врачей не мог и предположить, что всё зайдёт так далеко, но и сделать они ничего не могут, кроме как посоветовать «свежий воздух». Ставрогин здесь тоже неспроста. Единственный, кого согласился видеть Верховенский, единственный, кого он подпускает к себе в своём полуразваленном рассудке. Отчего — никто не знает, да и поди пойми, что у больного на уме. Сам Верховенский уже в карете, вместе со Ставрогиным. Тот укутал его в плед (который на всякий случай заставила взять матушка), больно уж Пётр трясся. Хотя вряд ли это помогало. — Позаботься о нём!.. — ещё немного, и Степану Трофимовичу самому бы понадобился врач, но одобрительный кивок Николая немного успокоил его. Они ехали в Скворешники. На «свежий воздух» и подальше от людей, от одного присутствия которых Верховенскому становилось только хуже. Впрочем, ему и так было несладко: он весь вжался в Ставрогина в попытках заглушить сумасшедшие, резко сменяющие друг друга мысли и дикий холод.

***

Что же всё-таки случилось — никто не знал. Последние несколько дней, без причины (ещё даже до убийства Шатова далеко), Верховенский начинал себя вести, мягко говоря, странно. Он мог просто засмеяться, где не нужно, или начать трястись, не слыша никого и ничего, — масштабы катастрофы были различны, но все очень долго списывали это на «взбалмошность и непредсказуемость молодого человека и его возможные хитрые планы». Ровно до этой самой ночи, в которую служанка нашла его полуживым, лежащим на полу в очередном нервном припадке. Она, хоть и привела его в чувства, но тут же получила пощёчину, и дальше с «этим сумасшедшим» разбиралась хозяйка дома. В том числе она же срочно отправила за Степаном Трофимовичем. Ставрогин вошёл в эту историю красиво и, даже можно сказать, благородно. Как уже было упомянуто, никого, кроме Николая Всеволодовича, Верхновенский видеть не то что не хотел, а банально боялся, что заметили ещё накануне. Отправил за Николаем уже Степан Трофимович, перед носом которого Пётр Степанович просто хлопнул дверью и тут же в слезах убежал вглубь комнаты. Николаю не спалось, и его, в общем-то, и не разбудили, а потому и приехал он довольно быстро. Любезно предложив Петру «уехать с ним подальше ото всех», что звучало, возможно, неоднозначно, но очень подействовало на Верховенского, он укутал его в тот самый плед и под зонтом, едва спасавшим от такого ливня, проводил до своей кареты.

***

Карета подъехала к Скворешникам, а дождь поутих. По просьбе Ставрогина прислугу уже предупредили, чтобы она не показывалась на глаза. Николай и сам не знал, почему на всё это согласился. Помогать Верховенскому – верх абсурда в его глазах. Но, может быть, сказывались воспоминания из детства, когда он также укрывал больного Петра от дождя, когда всё ещё было не так серьезно, не так по-взрослому. Не так страшно. Не столько ответственности. Право, он взял ответственность за того, с кем общался от скуки, и теперь действительно за него переживает? Абсурд. А может быть и нет. Крыльцо. Лестницы. Комнаты. Петру Степановичу уже приготовили самые отдаленные покои. Он немного пришёл в себя — по крайней мере уже не трясся, как в лихорадке, — но сил разглагольствовать, извиняться за причинённые неудобства и шутить с маской на лице ещё не было. Он просто пошёл спать. Николай Всеволодович тоже.

***

Но поспать ни тому, ни другому было, видимо, не суждено. Ставрогин только лёг в постель и устроился на мягкой подушке, как в дверь его спальни начал стучаться Пётр Степанович. Не дожидаясь ответа, он резко вбежал и тут же запер дверь на ключ, мигом найденный — в, несомненно, новом припадке — на комоде рядом. — Меня убьют, меня сейчас убьют! — его глаза бегали по комнате, руки тряслись, а сам он был в одной ночнушке. — Верховенский, вы с ума сошли? — Ставрогин прошипел это так злобно, что сам Дьявол испугался бы, но Петру было плевать, он всё ещё стоял в исступлении и одновременно делал неимоверное количество резких движений в порывах спрятаться. — Вы не понимаете, меня точно убьют! Я.. я.. у меня нет доказательств, но меня убьют, Николай Всеволодович! — Да успокойтесь вы, Господи! — «С этим чёртом в Бога поверишь» — пронеслось у него в голове. — Я не Господи, Господа потом просить будете, когда у моей могилы встанете. Спрячьте меня! Да даже не спрячьте, я не знаю, сделайте что-нибудь, Николай Всеволодович! — из его глаз вот-вот потекут слёзы, наполненные звериным, беспричинным страхом. Его сердце колотилось, руки тряслись всё сильнее, волосы были мокрые от пота. — Можно я с вами лягу? — Что?.. — Николай Всеволодович, пожалуйста, я.. я не могу, я не могу один, если меня не убьют, то я точно сам умру от страха, хотя я всё же думаю, что меня убьют раньше, Никол.. — Хорошо. — Что? — Пётр Степанович наконец перестал нести несвязный бред и попытался сфокусировать всё внимание на словах Ставрогина. — Хорошо, ложитесь, только не жужжите над ухом, — Ставрогин с несколько измученным лицом подвинулся ближе к краю кровати, отдёрнул часть одеяла и сделал приглашающий жест. — Николай Всеволодович, спаситель вы мой, благодарю, благодарю вас!.. — Я же попросил. — Извините, извините… — Пётр Степанович аккуратно лёг на кровать, стараясь не мешать своему идолу, а теперь ещё и спасителю, и всё же немного придвинулся головой к его плечу. Остаток ночи прошёл спокойно.