Приступы или шанс?

Утро могло быть таким же спокойным. Да оно и было. До определенного момента. Николай Всеволодович во сне немного приобнял Петра Степановича, чем утром сам был удивлён, но руку не убрал. Пётр Степанович же, выспавшись, совсем успокоился и, осмелев, положил голову на плечо Ставрогина целиком. Ощущения были странные, но обоих, как можно понять, всё не сильно смущало. Или сильно смущало, но устраивало больше. Ставрогин даже, задумавшись, начал рассматривать руку Петра Степановича, которая так удачно лежала рядом с его грудью. Совсем забывшись, он дотронулся до завороживших его костяшек пальцев, но Верховенский вдруг словно вышел из транса: — Где мои перчатки?!. — он резко отдёрнул руку, спрятал её под подушку. — Что снова с вами?.. — Ставрогин смотрел на Петра Степановича несколько мутным сонным взглядом, но всё же в голосе слышалась строгость. Он даже привстал на локтях, чтобы лучше видеть куда-то заторопившегося Верховенского. — Стойте!. Где мои перчатки?!. где?. Пётр Степанович также резко, задыхаясь от волнения, выбежал из комнаты, как и вошёл в неё ночью, а Николай Всеволодович остался лежать в постели с необъяснимым чувством, будто бы у него отобрали что-то важное.

***

Когда Ставрогин, наспех одевшись, выбежал вслед за Верховенским, то застал его входящим в комнату ещё более отдалённую и неиспользуемую, чем предоставленные ему покои. Это уже был плохой знак. Обнаружил он Петра Степановича сидящим в углу, между коробок со всяким хламом и старой огромной картиной, которая вот-вот могла упасть, но как-то ещё держалась. Вид у него был удручающий. Он теребил перчатки на руках, дрожал и произносил какие-то слова столь тихо, что их невозможно было разобрать. На фоне солнечных лучей и птиц за окном выглядело всё более чем жутко. — Пётр Степанович?.. — Ставрогин медленно подошёл к Петру, словно боясь спугнуть забившегося в угол котёнка. — Что-то не так? Он присел у стены напротив (проход был узкий), чтобы расслышать хоть что-то. И чтобы успокаивающе посмотреть в глаза. — Мои руки.. они.. они должны быть в перчатках.. вы не должны были их видеть… — невнятный шёпот стал чуть громче, но Николая не меньше удивляли фразы. — Что? Это ещё почему? — голос был громче, чем у Верховенского, так что тот вздрогнул, но глаз не поднял. — Вы не понимаете.. Вы идол.. а я.. — Опять вы со своим идолом!. — Ставрогин то ли злился, то ли смеялся. — А я.. не достоин.. Они ужасны.. Вы не должны были.. — Пётр всё ещё смотрел в пол, пыль привлекла его внимание только сейчас. — Кто ужасен? — у Ставрогина заканчивалось терпение, или так казалось. — Руки! Мои руки! Я!.. Мне страшно даже думать, что вам пришлось к этому прикоснуться!. Я ночью был в бреду, я и сейчас в бреду, а вы продолжаете мне потакать, я не достоин!. — Да с чего же вы взяли, что не достойны?! Верховенский молчал. Из глаз потекли слёзы. — Придумали себе что-то, а теперь мучаетесь… — Николай Всеволодович сбавил пыл. Голос был спокоен. И оттого пробирался в самое сердце. Он сел рядом с Петром Степановичем и попытался взять того за руку. Пётр её отдёрнул. Действительно, предсказуемо… На лице Ставрогина на секунду появилась едва заметная ухмылка, глаза загорелись, будто его посетила идея. — А можно перчатки посмотреть? Вы так о них печётесь; должно быть, хорошие, — Николай снова попытался аккуратно взять руку Петра в свою. Тот, с боязливым взглядом, вынул её из-под пиджака, в который только что спрятал. — Да не бойтесь, не укушу… — Николай тихо рассмеялся, на лице его ненадолго появился звериный оскал, но руку Петра он держал трепетно и так же трепетно перебирал пальцами по перчатке. Рассматривал он перчатку долго, глаза даже казались влюблёнными. Верховенский за эти пару минут уже успел несколько раз снова разнервничаться и несколько раз успокоиться. — А руку можно посмотреть? — кажется, это тот хитрый план, который Ставрогина и посетил. Сейчас Пётр выглядел так, словно ему всё равно. Хотя внутри это было очень даже не так — внутри всё горело адским пламенем. Но всё же он повернул руку запястьем вверх, чтобы можно было снять перчатку. — Смотрите… Николай осторожно расстегнул перчатку, высвободив из неё руку. А он ведь действительно редко видел эти руки. Практически никогда, а если и видел, то мельком. И надо же, не придавал значения. Теперь же он рассматривал ладонь со всей внимательностью, взглядываясь в каждую линию, в каждую косточку. Сердце Петра колотилось бешено, но он был спокоен (спокойнее прежнего). — Петь, пойдёмте завтракать. Можно я буду звать вас Петей?. — Николай запутался в словах, не знал, зачем это сказал, но слово не воробей… — Чт-т?. Да, к-конечно.. пойдёмте… — появился легкий румянец на щеках, сердце забилось ещё чаще. Николай помог Петру встать и медленно повёл к выходу из комнаты, чтобы он ненароком не упал среди этого бардака в новом припадке. И как знал… Не пройдя и двух шагов, Верховенский начал истерично посмеиваться, а затем скатился спиной по стене обратно на пол и… заплакал. Тихо, беззвучно. Но с невыносимыми содроганиями. Николай, опомнившись, приобнял Петра за плечи и помог сесть на стоящий рядом диван. Плач не прекращался, разве что стало немного удобнее, ведь Верховенский уже лежал на коленях Ставрогина, не знающего, что делать, кроме как поглаживать его по голове и повторять: «Всё в порядке… Петя, всё хорошо… не бойся...». Через несколько минут всё прекратилось, и тишина прерывалась только редкими всхлипываниями. Ставрогин взял Петра за оголенную руку. Тот не сопротивлялся. — Петь… — М? — Что сейчас было? — Я подумал, что, чтобы пойти позавтракать, придётся общаться с прислугой. Прости… Мне нужно лечиться, но я не знаю, как… никто не знает. — Это давно с тобой?.. — С детства. С рождения. Отец потому со мной и не виделся: не справлялся… — его голос был отрешенным и безэмоциональным. — Сейчас хуже стало, а отчего — не знаю. Молчание. — Можно я у себя в комнате позавтракаю?.. — Если ты боишься прислуги, то в зале её не будет, — Николай всё ещё поглаживал его по голове. — Я всего боюсь… — Ну и как я тебя там таким одного оставлю? — А ты со мной пойди… — У тебя руки холодные… — в голосе резко появилось волнение. — Мне холодно потому что… — Так что ты молчал? Пойдём, там хотя бы плед есть, — Ставрогин приподнял его за плечи и усадил на диван, чтобы он пришёл в себя, а то мало ли что ещё случится. — А ты со мной пойдёшь?.. — взгляд смотрел в никуда, голос был почти детским. — Пойду, только быстрее, сейчас окоченеешь здесь. Николай снова помог ему встать, приобнимая на этот раз, а Верховенский впервые за день (или за жизнь?) искренне улыбнулся.

***

Они вошли в комнату Верховенского. Точнее, приготовленную для него, но, кажется, он здесь ещё надолго… Ставрогин быстро нашёл запасное одеяло и укутал им Петра, усадив того на кровать. Но Пётр всё ещё дрожал. Прямо так: в одежде, в новых, но уже запачкавшихся от дождя ботинках, в одеяле — он лёг калачиком на заправленную (и даже не тронутую вечером) кровать. — Николай Всеволодович… — Что? — тот мигом подбежал к нему. — Вы можете лечь со мной? Мне очень холодно… — Конечно, но.. я в одежде.. кровать чистая.. — он разнервничался, сам не зная от чего. — Посмотрите на меня и ложитесь, — кажется, это была первая шутка, на которую у Петра Степановича хватило сил, и Николай обрадовался этому, как первому слову ребёнка. И лёг рядом, обняв кокон с Верховенским внутри. — Можно я буду звать вас Коля? Так будет честнее… — Конечно, — Ставрогин поцеловал Петра в макушку. Уставший за этот короткий день Верховенский погрузился в сон.