Приступы или шанс?

Теперь обо всём по порядку. Поведение Николая Всеволодовича и вправду было странным. И он сам это понимал. Но всё же ничего не мог поделать: в этот день слова сами вылетели из его уст, руки сами тянулись к волосам Петра Верховенского, сон пришёл сам по себе. Они так оба и уснули. Днём Ставрогин проснулся один и, подойдя к окну, заметил Петра Степановича в саду, смотрящего на увядающие цветы. Разумеется, Николай смотрел с наслаждением не на цветы, и не на деревья, а на Верховенского. Эта мысль и воспоминания о последних часах поразили и даже напугали его. Но несмотря на это, все следующие дни, проведённые исключительно с Петром (ради его выздоровления, как он себе говорил), Николай был счастлив. Был счастлив укрывать «Петю» пледом, был счастлив приносить ему завтраки, был счастлив делить с ним иногда постель. Впервые за долгие годы Николай Ставрогин был счастлив. И вот, в один из моментов такого своеобразного счастья — они лежали на кровати, обнимаясь («греясь!»), снова в одежде, потому что Верховенский снова замёрз, — Ставрогин спросил: — Ты меня любишь? — Ты мой идол.. — Ты меня любишь? — Ты мое солнце.. — Петя, ты меня любишь? — Ставрогин смотрел Петру в глаза, и очень пристально. — Люблю, Коля, — улыбка растянулась на лице Верховенского. — Тебе ведь лучше? — Лучше. — Давно? — Давно, — ещё немного, и Верховенский бы рассмеялся. — И ради этого весь цирк? — улыбка начала появляться и у Ставрогина. — Ну а как иначе-то? — Верховенский зарылся лицом в плечо Ставрогина в попытках спрятать раскрасневшиеся щёки.