Восхождение короля

      Самая просторная комната замка. Причудливая лепнина, повествующая о великих победах предков, концентрическими кругами сходилась к центру, откуда свисала тяжёлая люстра, будто золотой цветок, чьи лепестки были украшены дорогими прозрачными каменьями, как росой. По стенам, затянутым в светло-голубую ткань, играли дрожащие блики и отражались от высоких зеркал. С картин величественно и горделиво на потомков взирали бравые мужи, представали религиозные мотивы и драматические повороты судьбы, запечатлённые ловкой рукой художника.       У стены на толстых резных деревянных ножках стояла постель с мягкой, взбитой периной, рыхлой и пухлой подушкой, набитой гусиными перьями. Поверх лежало тяжкое тёплое одеяло, вручную вышитое придворными мастерами. От чужих глаз постель принца скрывали непросветные шторы, покамест привязанные к столбцам кровати.       Сотни заморских игрушек уже который год лежали без дела: косматые медведи с глазками-бусинками, заводные лягушки и зайчата с барабанами в крохотных лапках, фарфоровые куклы в кружевных платьях и скромных чепчиках, стыдливо устремившие бесстрастный взгляд в пустоту, деревянная лошадка-качалка с приваленной к ней миниатюрной саблей и многое-многое другое… Теперь юный принц целыми днями восседал над письменным столом, разложив перед собой громадную карту, исчерченную вдоль и поперёк детской некрепкой рукой. Здесь были и нынешние королевские владения, и нимб островов, и тучей нависшие над ними властные державы, и километры жарких бесплодных земель, именуемых пустынями, и горы, словно природные крепости между странами — всё!       На карте стояли оловянные солдатики. Юный принц мог сделать с ними что угодно: передвинуть, сбросить, разломить напополам или растопить плавкую голову. Он часто играл в солдатиков с братом, и повреждённая игрушка для одного означала победу, для другого — печальное поражение.       Вдруг в дверь постучали. Чопорный голосок прислуги попросил разрешения войти. Принц лишь фыркнул что-то в ответ.       — Ваше высочество, в скором времени ваш отъезд. Её величество, ваша матушка, просит вас проведать брата.       Глаза мальчика потухли, лоб сморщился будто в задумчивости. Наконец принц вышел из-за стола и смиренно направился в братские покои.       В опочивальне стоял непривычный полумрак. Огромное окно было наглухо закрыто и завешено со всех сторон. Брат лежал на десятке подушек, закрыв глаза. Его лицо освещала лишь крохотная свечка. Юный принц собрался с силами и тихонько подкрался к постели. В тёплом свете лицо брата казалось восковым, щёки и лоб блестели и таяли на глазах. Кожа его была болезненно-бледна, глаза черны и будто уже тяжелы для такой маленькой детской головки.       Вдруг ресницы больного дёрнулись, два чёрных глаза заблестели в темноте. Мальчик тяжело вздохнул, улыбнулся и попытался протянуть к принцу ссохшиеся руки, но силы покинули их.       — Юнги-и!.. — протянул он хриплым голосом.       — Да, это я, братец, — ответил тот и накрыл своей ладонью горячую руку брата.       — Зачем ты сюда? Разве не интересны тебе больше игры? — сказав это, он зашёлся в жутком кашле.       — Уезжаем мы скоро, забыл ты?       — Как же? — брат широко раскрыл глаза в изумлении. — Вы должны уехать через неделю, давеча маменька говорила!       — С неделю назад она и говорила, — сказал Юнги, мрачнея с каждой минутой всё сильнее.       — Неделю… — повторил брат в задумчивости. Вдруг он ахнул, будто что-то важное вспомнив. — А Вонги? Придёт он али солгал снова?       Юнги сжал руку брата в ладони, от злости стискивая зубы до скрежета. Вонги младшим завидовал всегда чёрной завистью и третьего дня злорадствовал над очередной хворью второго по старшинству принца, а Юнги не мог и слова вымолвить, так его тело сковало негодование.       — Придёт, — сказал Юнги, дабы не расстраивать старшего. — Ты только не тревожься, Чонги, и выздоравливай здесь скорее.       — Знаю, нельзя мне ещё… — сказал брат и облизнул пересохшие губы. — Партия у нас с тобой… в шахматы.       — И солдатики стоят, со страху аж ссыхаются, — выдал Юнги с кроткой улыбкой. Чонги рассмеялся и снова зашёлся в кашле. Когда приступ закончился, мальчик снова упал на подушки и посмотрел на Юнги с бесцветной улыбкой.       — Взгляд у тебя, братец, суровый. Хладный, взрослый слишком, будто ты старик какой, а не юноша.       Юнги ничего не ответил.       — Не тревожься обо мне, оставь, — сказал брат коротко и, прикрыв глаза, провалился в сон. Юнги посидел у постели с минуту, переводя взгляд со свечи на лицо любимого брата. Наконец вздохнул с тяжестью и покинул его, погрузившись во мрачные размышления.              К следующему утру у окон дворца стояла пышная высокая карета, украшенная каменьями и тонким позолоченным орнаментом. Запряжены в неё были ровно двенадцать белых лошадей. Юнги всегда питал особенную страсть к этим огромным статным животным, а потому, будучи ещё совсем ребёнком, часто прятался от нянек в королевской конюшне.       — Юнги, сын мой, — окликнула мальчика матушка. У неё был высокий и тихий голос, однако принц всегда откликался на её робкий зов. — Некогда нам играться, садись.       Сразу за этими словами послышалась нахальная усмешка. Юнги с ненавистью устремил свой взгляд на брата, но тот лишь отвернулся, задрав нос. Младший принц фыркнул, расправил плечи и неспешным шагом проследовал к экипажу. Рывком он забрался в обитый бархатистой тканью салон и сел подле брата.       Забралась и мать. Её глубокие, тёмные глаза, точь-в-точь как у её среднего сына, выражали безмерную грусть. Губы, всегда будто сложенные в слабой улыбке, плотно сомкнулись. Ей ничего не стоило говорить, чтобы ясно дать понять, что на душе её одни беспокойства.       — Ох, дети. Что же посеяло между вами такую злобную, бессмысленную вражду? — вдруг, сокрушаясь, сказала королева, и мягкие черты её на мгновение будто дрогнули.       Вонги лишь фыркнул, исказив рот в презрительной улыбке. Он был злобен, горделив и бесстыден, и Юнги чувствовал это в каждом его слове, каждом неосторожном действии, даже в лице его.       У брата была вытянутая скуластая голова, бледная кожа и острые, ломанные черты. Маленькие синие глазки надменно смотрели из-под густых светлых ресниц. По плечам юного принца струились белые волосы, отливаясь на солнце, будто серебром. Более всего он был схож с отцом своим, фамильные черты великих предков отражались в лице его, что заставляло возгордиться его ещё сильнее. Наглый мальчонка не стеснялся смеяться над братьями и родной матушкой, считая само их существование недостойным его благочестия и добродетели.       Наконец появился во дворе и старик с длинной белой бородой, облачённый в парчу и тяжёлую меховую накидку, влачащуюся за ним. Фигура его была высока и грозна, взгляд — острее любого ножа. Как ручной щенок прилип Вонги к окну, наблюдая за ней и влюблённо вздыхая. Юнги же сидел смирно, не сводя взгляда с опечаленной матери, нервно мнущей в руках шёлковый платок.       Впереди послышался хлопок и стук копыт: отцовский экипаж тронулся. Вдруг и их карета дрогнула, двенадцать стройных лошадей понесли её за собой, обиженно заржав. Предстоял долгий путь.       

      

***

      

      По приезде королевской семьи в долину Ёрым, гулянья растянулись на неопределённый срок. Каждый вечер король созывал с окрестностей благородных гостей, а утром следующего дня начинались подготовки к новому пиршеству. Из погребов выкатывали бочки с пивом и сладкими винами, на кухне, как муравьишки, бегали поварята, что-то шинкуя, жаря или запекая, прислуга судорожно стирала скатерти, заново накрывала столы, драила узорчатый деревянный паркет и зажигала на люстрах свечи.       Однако ни одно празднество не освобождало юных лордов от обыденных сует. Ранним утром будила их прислуга и вела на омовение, после сего облачала принцев в скромные одежды и вела к матери. Втроём отправлялись они на церковную службу. Вонги в Бога не веровал, а потому позволял себе вертеть головой и иногда неприлично громко разговаривать. Юнги же не кидался разубеждать себя в существовании Господа, видя, как мать неустанно и слёзно молится о здравии сыновей и их примирении.       По окончании службы семейство уходило на завтрак, как зачастую случалось, лишь втроём. Король частенько ел в одиночестве, запершись в своей опочивальне. На пирах же сажал он старшего сына по правую руку от себя, жену — по левую, Юнги же, по причине тяжких болезней Чонги, усаживали рядом с Вонги, вот только одаривал он нелюбимого брата лишь горящим взглядом.       После трапезы юноши отправлялись на занятия: учили арифметику, географию, иностранные языки и богословие, читали книги древних авторов и современников. В учителя к принцам был нанят важный иностранный лорд, побывавший по молодости во множестве заграничных стран. Он вдохновенно рассказывал детям о бескрайнем море, о сильных волнах, о странах и их народах, особенно останавливаясь на обычаях, мифах и верованиях, говорил с учениками на разных языках, раскрывая их перед ними живыми и интересными, делился трудами современных философов и многим-многим другим…       Юнги выказывал огромный интерес к учёбе. В свои тринадцать с лишком он был умён не по годам. Не будучи уверенным, что займёт однажды трон, он всё равно с огромным рвением изучал дипломатию, знакомился с мыслями и философией нынешних Просветителей, погружался с головой в военную историю, примерял тактики известных полководцев на солдатиках. Учителя он слушал с благоговением, не стеснялся задавать вопросы и поднимать спорные темы о политике.       Вонги же был глуп и не пытался даже на толику вникнуть в слова учителя и часто дерзил ему. Из всего перечня занятий принц любил лишь те, где мог проявить силу. Он был старше и в разы крупнее своего младшего брата, а оттого зачастую одерживал над ним победу. Из раза в раз, как бы крепко не держал Юнги в руках клинок, брат выбивал из его рук оружие и, гнусно поставив подножку, валил его на грязную землю, подставив острое лезвие к шее со зловещим криком: «Голову с плеч!» Юнги же, оцепенев от изумления, лежал неподвижно и смотрел на довольное лицо брата снизу-вверх.       — Вставайте, — приказал им другой их учитель — старый вояка, чьё смуглое лицо было изуродовано шрамами.       — Он сильнее меня и жульничает! — в возмущении сказал Юнги, встав на ноги. Учитель посмотрел на него единственным подслеповатым глазом и сказал басом:       — Война сама подыщет вам достойного соперника. И тогда, в битве, победит сильнейший, любой ценой.       Юноша ничего не сказал более. Его тело уже было на грани изнурения от непрекращающихся ударов и падений, и он думал про себя: «Вот уж не место мне в строю», однако встал на нетвёрдые ноги и, как мог, приподнял клинок, с вызовом глядя на брата через светлую взмокшую чёлку.       Но очередным ударом младший принц был сражён и повален на землю.       Однако не значит это, что Юнги был слаб. В езде не лошади не было ему равных. Очень любил мальчик свою белую кобылицу, да так, что иногда украдкой пробирался к ней в конюшню, чтобы проведать. Со счастливой улыбкой гладил он её вытянутую морду, глядел в чёрные, блестящие, как два круглых зеркала, вдумчивые глаза, щёткой расчёсывал светлую гриву и подкармливал яблоками, украденными утром со стола. Лошадь отвечала мальчишке: вытягивала шею, расслабляла уши, устремив внимательный взор вниз, прикрывая веко, и еле заметно шевеля верхней губой.       Вонги же достался характерный жеребец — сильный конь с широкой грудью и мясистой мордой. Всем своим видом животное источало силу и мощь. Закономерно, что конь не принял нового хозяина. Прислуге всегда приходилось вытягивать жеребца из загона: тот упирался, фыркал, взвизгивал и мотал головой, пытаясь снять узды. В его морде отражалось неподдельное негодование: мышцы напряжены, ноздри раздуты, уши плотно прижаты к голове, поза нестойкая, будто в любой момент животное могло сорваться и пуститься вскачь. Вонги не мог залезть на своего жеребца: тот срывался с места или подскакивал на дыбы, чтобы сбросить ненавистного человечишку. Принц не мог обуздать животное, а потому со злостью тягал его за узды, осыпал ругательствами и остервенело бил пяткой в живот. Конь визжал, вопил, резко махал хвостом, но тем только больше злил своего хозяина.       — Кабы любил ты коня своего, так и он бы тебя себе в душу пустил, — сказал Юнги однажды нравоучительно. Вонги презрительно покосился на брата, улыбнулся и дёрнул совсем недавно успокоившегося коня за поводья. Тот снова взвизгнул и подскочил на дыбы. Принц, не удержав в руках узды, упал с лошади прямиком в кучу навоза, а конь, лихо перепрыгнув борт загона, исчез вдалеке.       Вдруг из конюшни выскочил лысенький старичок с густой седой бородой и круглыми воспалёнными глазками, огляделся по сторонам в страхе и крикнул, ударив себя по лбу:       — Господи! Как же?       — Да чтоб его на жаркое покрошили! — послышался гнусавый голос взбешённого Вонги. Одежды его и волосы были измазаны в лошадином дерьме, однако благодаря падению в него же остался он цел и невредим. — А вам! — взвизгнул он вдруг, тыча длинным пальцем в перепуганного конюха, — а вам головы не снести!       — Помилуйте! — воскликнул старичок, падая в ноги. — Помилуйте, ваше высочество! У меня семь ртов, все с голоду помрут, помилуйте! Не оставляйте сиротами!       — Не помрут, — невозмутимо сказал Юнги. Конюх поднял заплаканные глаза на принца. — Найду я коня.       — Как же, как же вы найдёте? — смутился старичок, хватаясь за рубаху. — Нельзя же вам…       — Запретите мне? — Глаза юноши как-то пугающе блеснули.       — Нет, ваше высочество…       — А ты, прежде чем человека винить, отмойся хоть от дерьма, — надменно сказал Юнги брату, не сдержавшись. Тот сморщился, теряясь, что бы ответить. Наконец фыркнул, развернулся и ушёл.       — Ваше высочество! — воскликнул старичок, убегая за монаршим сыном. Юнги дёрнул за поводья и поскакал вслед за конём.              Во дворе крестьянского дома сидела сухая девушка, полоская в воде белье. Тонкие немощные ручонки её еле-еле поднимались с мокрыми тряпками в них, костяшки были стерты в кровь. Волосы её были длинны и черны, глаза темны и до боли печальны. Лицо, когда-то красивое и мягкое, было изуродовано шрамами от перенесённой по малолетству оспы, и очень состарилось за последние годы рабского труда.       Вдруг девушка остановилась, выронила тряпки и зашлась в жутком кашле, закрыв рот рукой. С наперсток крови откашляла она и так и замерла с протянутой ладонью.       Подоспел к ней мальчонка. Наколол он нынче дров, а теперь стоял над подругой, тяжело дыша. Увидав кровь, он с сожалением посмотрел на неё и положил руку на плечо.       — Совсем ты хвора стала, Давон, — обратился он.       — Тряпица нужна мне, а то здесь даже руку омыть нечем, — сказала девушка сиплым голосом.       Вдруг распахнулась дверь, слуги застыли в испуге. Вышла хозяйка — грузная старуха с крючковатым носом и полотенцем в руке. Скрипучим голосом закричала она вдруг:       — Опять сидишь? Бездельница!       — Ваша милость, всего на минуту отлучилась! — беспокойно пролепетала девушка вытягивая вперед руку с кровью.       — Перечишь мне?       — Никак нет, ваша милость!       — Перечишь, тварь! — пробасила старуха и кинулась на девчонку, что есть силы ударяя прутом по боку. Девушка ахнула, сжалась вся, упала пред хозяйкой на колени, но та била только сильнее, приговаривая: «Перечить? Мне перечить?» Лицо её стало красным, как перезрелый помидор, глаза, налитые кровью, выкатились, рука тяжело падала, нанося новый удар. Давон плакала, тянула старухе окровавленную руку, молила о прощении, но та лишь громче кричала.       Вдруг мальчонка, до сего обомлевший от страха, опомнился и кинулся на защиту несчастной. Подскочил он к девушке и подставил под прут руки. Тот упал, оставив за собой красную полосу, руки загорелись болью.       — И ты? Выпорю! — пробасила старуха, кидаясь уже на мальчишку. Но тот, зажмурив глаза, лишь закрыл служанку собой.       — Я вам дом! — сокрушалась старуха, наотмаш ударяя по спине прутом. — Я вам кров! Я вам еду! А вы мне так? Так вы мне? Так? Так?       Прут падал тяжко, спина слуги загорелась болью. Тот стиснул зубы что есть мочи и зажмурил глаза. С каждым ударом ухало у него в груди сердце, но он не отходил от несчастной, а лишь принимал печальный рок судьбы.       Старуха устала. Тяжко дыша, отошла она от слуг на пару шагов и сказала:       — Бездельники! Выпорю! — И ушла восвояси, громко хлопнув дверью.       Превозмогая боль, отошёл мальчонка от несчастной. Давон всё ещё плакала и утирала слезы пальцем.       — Видел давеча, его милость хозяйку нашу бил? — сказала она еле слышно. — Точно этим же прутом, да прям по темени!       — Не видал, — сказал паренек, вставая во весь рост.       — Э-эх, — вздохнула девушка. — Будет шанс у тебя — беги ты отсюдова… Может хоть в люди выбьешься.       — А ты?       — Недолго осталось мне, Хосок, — сказала девушка, утирая слезы, и вдруг отчего-то разозлилась. — А чего встал ты? Поди принеси воды, а то эта, вон, мутная уж!       Хосок схватил ведро и, как мог превозмогая жгучую боль, побежал к ближайшему колодцу. Опустив ведро, мальчишка навалился на ручку и стал ту крутить, поднимая. Руки теперь тоже болели, и мальчонка зажмурился, чтобы не отпустить несчастную ручку и не пролить воду и так наконец добрался до него. Парень торжествующе поставил ведро на каменный борт и наполнил своё почти до краёв. Схватил его и собирался уж было бежать обратно к Давон, как увидел лошадь.       К нему шёл мускулистый белый конь в оголовье, с седлом на спине. Однако он не выглядел испуганным или потерянным, а совсем наоборот — будто бы ручным. Без задней мысли шёл он навстречу незнакомцу, протягивая губы к ведру с водой. Хосок обомлел от изумления, но отпить из ведра не позволил, выставив вперёд руку, прислонив ладонь к покрытому короткой шерстью носу. Конь фыркнул, но не укусил мальчишку. Хосок боязливо провёл ладонью вдоль по шёрстке.       — Бог с тобой, на! — сказал он и дал лошади напиться.       «Чей же ты?» — подумал про себя Хосок. Ни разу в табуне не встречал он белых коней, да и узда выглядела небедно — настоящая кожа, расшитая узорами и гербами, железные кольца, крепкая удила. Парнишка осторожно взял коня за чумбур, тот лишь фыркнул в ответ.       Вдруг за спиной послышался шорох. Хосок обернулся и увидал другую белую лошадь, несущуюся рысью в его сторону. Верхом на ней был свтеловласый всадник в белой рубахе и буром жилете на трёх позолоченных пуговках. На вид он был не старше, чем сам Хосок, однако взгляд его голубых глаз был внимателен и серьёзен, как у старика. Он остановил лошадь у хосоковых ног и сказал, дёрнув подбородком в сторону коня:       — Чей будет?       — Не знаю, — пожал плечами Хосок. Незнакомец будто бы был удивлён, тем, что ему сказали. — Только что сам ко мне подошёл, теперь и не знаю, что делать.       — Отдай его мне, он королевский.       — Королевский? — Хосок раскрыл глаза и с удивлением посмотрел на коня. Потом одумался и с подозрением перевёл взгляд на всадника. — Нет, не отдам я тебе.       — Как не отдашь? — смутился светловласый незнакомец. — По какому такому праву?       — Да разве ж вы из королевских? Разодеты-то вы можете быть, а если разбойник? Меня же потом и высекут.       — Не высекут, — сказал всадник с уверенностью. — Неужто не знаешь ты, как благоволит король своим помощникам? Вот как твоё имя?       — Хосок.       — А фамилия?       — Нету.       — Как же?       — Раб я, безродный, — выдал он почти с обидой. — Ни отца, ни матери отродясь не видал.       — Однако же ты умён, — сказал всадник.       — А твоё имя как будет?       — Юнги, — ответил незнакомец.       — А фамилия?       — Содержу в строжайшем секрете, — загадочно выдал Юнги. — Сколько лет же тебе будет, Хосок?       — Уж четырнадцать лет на свете живу.       — Что же, Хосок, раз недоверчив ты столь ко мне, то позволь мне тебе доказать, что действительно служу я при дворе. Пойдём со мной, отдашь жеребца на конюшню, а за то дам я тебе два золотых и три серебряника.       — Хозяйка моя обозлится, — сказал Хосок задумчиво. — Должно мне воды донести на стирку, а то нас по вечеру высекут.       — Вот как? Отнеси же тогда.       Хосок снова набрал воды в ведро, перелил его и, держа коня за узду, дошёл с ним до двора. Давон обернулась и ахнула, увидев друга с богатым на вид незнакомцем. Не найдя слов, она лишь согнулась пополам, голову наклоняя ближе к земле. Хосок подошёл к ней и сказал тихо:       — Скажи хозяйке, что вернусь к вечеру: мальчишка этот пообещал мне два золотых и три серебряника, — почему-то в словах его не слышалось и доли сомнения. Давон открыла рот, но не вымолвила и слова, как рыба. Хосок же потянул коня за узду и пошёл вслед за благородным незнакомцем.              Лошади шли медленно, в ногу, чтобы Хосок поспевал за ними. Юнги был погружён в размышления, иногда искоса поглядывая на раба. Одет тот был бедно, но при этом чисто: льняная рубаха, мешковатые брюки с пузырями на коленях, протёртые до дыр сапоги, чья подошва отлетала и тут же шлёпала при шаге. Волосы мальчика были стрижены явно женскими руками. Лицо блестело от пота, на висках к нему прилипла грязь, на щеке — чёрный след от сажи. Руки у Хосока были длинные, но сильные, мозолистые, закалённые настоящим трудом.       — Что думают о короле в сих окрестностях? — спросил принц вдруг. Раб со скучающим видом сказал:       — Знать бы мне… Нет у меня времени на сплетни: скот покормить надо, дров наколоть, воды принести, золу убрать…       — И всё то ты делаешь?       — Давон, подруга моя, — стирает, готовит, убирает… Вдвоём мы с ней. Вот только даже так хозяйка недовольна бывает.       — И бьёт вас хозяйка?       — Бьёт. Прутом бьёт, тряпкой, — что под руку попадётся.       — И розгами сечёт?       — Сечёт, как сечёт! Вот положит тебя на лавку, руки под ней привяжет, в рот тряпку засунет, и по всей улице вой стоит! — Хосок подумал с секунду, и вдруг заявил: — Но это она ещё милосердствует… Вон, в соседнем домишке, детишки-то не рабские, а забил отец старшую поленом, вся долина горевала… Или, вон, такого же как я, мальчишку, огрела хозяйка по голове раскалённой сковородой, а когда помер тот, то в погреб скинула. За зиму он там замерз, а к лету снег-то растаял, да и пошёл смрад по улице. Или ходит у нас тут одна девушка — в кипяток лицом ткнули, половина обварилась, ещё и слепа теперь на один глаз. Так что с нами ещё милосердствуют, милосердствуют…       В воздухе повисло молчание. Принц вёл лошадь, и в сердце его разгорелся бурный огонь. Отродясь не слыхал он о таких зверствах на родной стороне: чтобы человек, да на другого человека с поленом кинулся, да чтобы в погреб тело его скидывал, да чтобы других уродовал! И всё ведь под носом, и все несчастные розги за милость принимают! Да как же возможна такая несправедливость?       — А ежели тебя, — обратился юноша к рабу, — во дворец заберут? Устроят, например, к конюху в ученики, да и будешь ты службу свою нести.       — Э-эх, говорил же я тебе — раб я! Рабом родился, рабом же и останусь. Коли выкупят меня — так хоть конюхом, хоть пахарем, хоть на кухню поварёнком!       И появилась у Юнги в голове мысль и не покидала она его весь обратный путь. Пребывал принц в такой задумчивости, что даже и не заметил, как вернулись они к конюшне. К горизонту уж приклонялось солнышко, небо розовело, опускались сумерки.       Выбежал из ворот беспокойный конюх, пал на колени и так поклонился, что лбом о сыру землю стукнулся, задыхаясь да приговаривая:       — Ваше… Ваше!.. Ваше!.. — мелькало меж его поклонов. От рыданий он не мог докончить слова свои.       Юнги слез с лошади и строго сказал старичку:       — Заведите их, да закройте амбар!       — Слушаюсь! Слушаюсь и повинуюсь воле вашей! — вскричал конюх да потащил лошадей за узды.       Стал Юнги прямо и развернулся к рабу.       — Стемнеет скоро, останься ты здесь, — сказал он прямо.       — Не-ет, я, брат, домой пойду, — ответил Хосок, хлопнув Юнги по плечу тяжёлой ладонью. — Ждёт меня там Давон, не могу я её оставить! — Он улыбнулся так светло и добро, что принц не смог скрыть удивление. Ведь на верную смерть идёт, а улыбается, будто во благо ему розги!       Попрощавшись, раб ушёл восвояси. И только когда скрылся он уже вдалеке, когда село солнце и закончилось вечернее пиршество, когда Юнги упал на мягкую перину, вспомнил он про несчастные два золотых и три серебряника…              Следующим днём у дома зажиточного селянина проскакали люди в богато расшитых костюмах во главе с воинственным светловласым мальчишкой. Проскакивая двор, не заметил его зоркий глаз и человека, а чуткое ухо не услышало ничьих голосов. Стояла жуткая гробовая тишина.       — Ваше высочество! — окрикнул один из солдат. Мальчонка сбежал прямо с занятий. — Нам нынче не до ваших игр.       — Ваше высочество! — окликнул другой рядом.       Наконец белая лошадь остановилась у самого порога дома, принц слез с неё и обернулся к солдатам, одним взглядом веля замолчать.       На вежливый стук дверь отворила низенькая грузная старушка с крючковатым носом. Увидев мальчика со светлыми волосами и голубыми глазами, а потом и двух солдат, она схватилась за грудь и глухо ахнула. Тут же опомнилась, грохнулась на колени и поклонилась в пол, вскрикнув скрипучим голосом:       — Ваше высочество! — старушка подняла голову, но не осмеливалась смотреть на мальчишку. Со слезами то ли невероятной радости, то ли страха на глазах, она спросила, вновь схватившись за грудь: — Чем же заслужила наша семья такой милости? Как же удостоили вы нас своим визитом! Господи! Сейчас, сейчас позову мужа…       — Ни к чему мне ваш муж, — сказал мальчишка надменно. — Скажите мне, где же раб ваш, Хосоком зовут.       Старушка вытаращила глаза и вмиг побледнела. Голос её стал гораздо тише.       — Нету у нас рабов… Нету их у нас… Дети были!.. Да все выросли, да померли… Нету рабов у нас… — шептала старушка как в бреду.       — Ваше высочество! — окликнул вдруг один из офицеров, но Юнги был слишком отвлечён гнусной ложью этой старухи. Мальчишка прожигал её презрительным взглядом, от гнева сжимая руки в кулаки. Столько ненависти он испытывал разве что к Вонги.       — Ложь! — сказал принц твёрдо и неосознанно уже схватился за рукоять меча, спрятанного в ножнах. Ещё мгновение этого вранья и он точно снесёт старухе голову с плеч.       Вдруг из ближайшей комнатушки послышался скрип. Открылась дверь и на свет вышел Хосок. Рубахи на нём не было, мешковатые штаны висели на выпирающих костях. Лицо его было серо, воспалённые глаза смотрели слепо: не на людей, а сквозь. Вдруг взгляд уцепился за знакомую фигуру. Еле переставляя ноги, буквально влача их по полу, Хосок направился к Юнги.       Старушка, осознав всё вмиг, заплакала навзрыд и завопила:       — Помилуйте! Ради Господа Бога, помилуйте! Помилуйте старую немощную женщину! Солгала, каюсь! Простите грешную женщину!       Дойдя до порога, Хосок остановился, глянул на Юнги на секунду прояснившимся взглядом и тут же упал без сил. Принц подхватил его под мышки и ужаснулся: вся спина несчастного раба была иссечена в кровь. Лоскутами свисали куски кожи, мясо, кровь струилась из ран от самого загривка до поясницы и оставила на штанах уродливое бурое пятно.       Тогда Юнги перевёл взгляд в комнату: чрез тёмную щель увидел он молодую девушку. Она лежала на лавке, будто спящая, лицо её закрывала копна чёрных волос. Тонкая, белая ручонка покоилась на полу в подсохшей луже крови, вырвавшейся, как казалось, из её рта. Она уже не дышала.       — Да тебя же убить мало! — воскликнул Юнги. И если бы не тяжкое тело Хосока, то он непременно вытащил бы из ножен меч.       — Помилуйте-е-е! — взвыла старуха с новой силой. — Стара я, грешна! Но помилуйте, ради Господа Бога, помилуйте!       — Да как вылетает имя Господа из твоего гнусного рта! — в абсолютном бешенстве крикнул Юнги, но вдруг тёплые, слабые руки стиснули его в объятиях.       — Помилуйте… — прошептал Хосок на самое ухо. Юнги содрогнулся, раскрыл глаза будто в испуге, но тут же оставил свою затею.       — Чего встали вы? Возьмите его немедля!       Солдаты подскочили к принцу и взяли Хосока под руки.       — А ты, старая кляча, всю оставшуюся жизнь моли прощения, пока лоб не расшибешь! — прорычал Юнги сквозь зубы, швырнул на пол два золотых и три серебряника и был таков.       Хлопнула дверь, юный принц взобрался на лошадь и приказал усадить за ним искалеченного. Хосок обнял принца со спины и уложил голову на плечо.       — Крепко держись, быстро поедем, — предупредил Юнги. Он всё ещё был жутко зол. — Но!              Мальчик привёз раба в конюшню. Солдаты сняли Хосока с лошади и взяли под руки. Юнги подозвал к себе старичка и сказал строго:       — Возьмите его в помощники.       Старик заглянул за спину принца, увидел искалеченного и дрожащим голоском сказал:       — Так он же ведь изувеченный… И вы хотите его работать заставить?       — Нет, — покачал головой Юнги. — Пока спрячьте его на конюшне, уложите на сено али на лавку, пускай полежит, пока на ноги не встанет. А потом, когда выздоровеет, так возьмите его в помощники.       Конюх, схватившись за рубаху, только кивнул. Юнги наклонился к старику и тихо сказал:       — Приходить я буду вечерами, еду приносить, но вы об этом не знаете. Лекаря ещё позовите, да дайте ему золотник за молчание, да ещё один — за лечение. — Юнги протянул в руке три золотых.       — А третий куда? — наивно вскинув брови, спросил старичок.       — Третий вы берите, — кивнул Юнги, вкладывая монеты в сухую ладонь. Старичок посмотрел на золотые, схватился за рубаху и, еле сдерживая слёзы, кивнул.       — Сюда, сюда несите! — крикнул он солдатам, убегая вглубь конюшни и энергично маша на в нужную сторону рукой.              На пиршестве Юнги сидел сам не свой. Волнения обуревали сердце его, и он не мог ничего съесть. Принц стягивал со стола печенье и фрукты, собирал в свою тарелку разные кушанья, но сам к еде не притрагивался. Вонги иногда странно косился в его сторону, но Юнги лишь смеривал его презрительным взглядом. От брата ещё совсем чутка несло навозом.       Когда всех пригласили на танцы в главную залу, Юнги вежливо отказался, признавшись, что очень устал за день и хочет спать. Принц схватил свою тарелку со стола и, затерявшись в толпе, шмыгнул на улицу, избегая посторонних глаз.       После стука конюх приоткрыл ворота конюшни и впустил принца. Приложив палец к губам, старик повёл мальчика за собой в черноту, путь их освещала лишь одинокая свечка.       На длинной лавке, укрытой соломой, лежал Хосок. Спина его, в тех местах где ещё осталась кожа, болезненно порозовела и блестела от мази. Сам же Хосок лежал неподвижно, голову повернув к стене.       — Дайте и мне свечу, — попросил Юнги шепотом. Конюх тут же отдал свою, а сам зажег лучинку и скрылся с глаз долой.       Принц вздохнул почти облегчённо и присел на край лавки, положив тарелку себе на колени. Хосок молчал, хотя и не спал — ресницы его подрагивали.       — Я принёс тебе еды, — сказал Юнги тихо. — Тебе обязательно нужно поесть.       Хосок ничего не ответил.       — Если не можешь есть сам, то я могу покормить тебя, — добавил мальчик учтиво.       — Зачем это тебе? — сказал Хосок вдруг. — Ты же принц. Извини за дерзость, ваше высочество, — горько добавил он.       — Потому что я не хочу, чтобы ты умер с голоду, — невозмутимо ответил Юнги.       — А что с того, если умру? — парировал Хосок резко. — Я раб, от моей смерти ни черта не зависит. Умру, — и бросят меня в землю, закопают, да никто и не вспомнит.       Юнги устремил взгляд в пол. Вдруг под боком послышались копошения: Хосок приложил к лицу руку и заплакал, и слезы его блестели при тусклом свете. Мальчик старался дышать негромко, сдерживал всхлипы в горле, а оттого только громче потом срывался на выдохе. Юнги, чье сердце было переполнено болью и сочувствием в несчастному рабу, положил руку ему на плечо, но Хосок только пуще зарыдал.       — Почему же… Зачем ты спас меня? Зачем приехал за мной? — спросил Хосок сдавленным голосом и громко всхлипнул.       — Мне стало жаль тебя, — признался Юнги честно.       — Меня жаль? А остальных не жаль? Давон не жаль? И всех мальчишек и девчонок, которых каждый день секут до полусмерти, не жаль? Не жаль тебе?       — И их жаль, — кивнул Юнги.       — Так какой толк от твоей жалости, ежели спас ты только меня? Какой толк от того, что ты принц, ежели спасти ты можешь лишь одного горемычного раба? Ох, лучше бы умер я в тот же день! — воскликнул Хосок наконец, и по лицу его прокатились крупные горячие слезы.       — Не говорил так, — строго сказал Юнги. — Это сейчас я принц, но я клянусь тебе, я во что бы то ни стало взойду на престол, и тогда ты будешь стоять подле меня.       Хосок успокоился и с интересом посмотрел на принца.       — Я уничтожу рабство и самолично искореню все его зачатки. Не будет больше зверств над бесправными, бедными и убогими! Ни одна тварь, что позволила себе искалечить человека, не останется без справедливого наказания. Я клянусь тебе, — проговорил Юнги твёрдо.       Хосок подумал с минуту и сказал:       — Ежели слова ваши и намерения правдивы и чисты, то и я клянусь.        По щекам его прокатились ещё две крупные слезы, но мальчик быстро утер их рукой. Взгляд его загорелся, как если бы был он очень обозлен.        — Клянусь, что буду верен вам. Клянусь, что буду стоять подле вас, за вами, с вами. — Он всхлипнул и проговорил стойко: — Ваше величество.       Так была дана величайшая клятва принца и раба.