Восхождение короля

      После казни лорда Пака волнения не утихли, а стали лишь нарастать. Народ ожидал перемен, коих не последовало. Король ужесточил контроль на улицах и ввёл наказание за публичное обсуждение власти. Теперь частенько на улицах можно было увидеть солдат, выполняющих сие важное поручение, а ежели людей на сию бессмыслицу не хватало, то отправляли юнцов из военных заведений.       Сподвижники же лорда Пака что есть сил пытались воскресить его идеи на почве народного недовольства, но помимо бессмысленных запретов ко всему прочему добавились и новые обстоятельства. Зима в ту пору выдалась особенно холодной и некогда плодородные почвы промёрзли и обеднели. Страна лишилась многих рабочих рук, поскольку мужчины крестьянского населения отправлялись в Блутхерршафт и зачастую не возвращались. По сим причинам весенние всходы были меньше, чем когда-либо, и население стало страдать от нехватки продовольствия. Так что вопрос выживания в тот нелёгкий год стоял острее, чем высокопарные рассуждения о лучшем мире.       Ситуация в Блутхерршафте накалялась до предела. Как бубоны на теле больного чумой, восстания вспыхивали одно за другим, сотрясая всё более жуткими подробностями. Безусловно, эти детали беспокоили юного принца, о чём он часто писал эпистолярному своему собеседнику, но куда более важным он считал то, какие решения примет король, ведь военная поддержка другой страны требует огромных вложений, в том числе и денежных. Проблема заключалась в том, что, с образом жизни правящего монарха, колоссальные растраты казны на развлечения стремительно опустошали её. Требовалось больше денег, причём немедленно. Король увеличил подушную подать в несколько раз, чем вогнал в бедственное положение не только и без того несчастных крестьян, но и вполне обеспеченных горожан.       Юнги, в сущности, было не на что жаловаться — он всегда был сыт и хорошо одет, прилично обучен и имел возможность большую часть свободного времени посвятить изучению чего-то нового в королевской библиотеке, — тем не менее, он чувствовал вину и гложущею изнутри безысходность. Так странно, так потрясающе оказалось для него то время, что вернулось и недомогание. Днём он воочию глядел на ужасы за окном, а ночью его преследовали кошмары. Головные боли стали ему постоянными спутниками: бывало, что юноше становилось столь дурно, что он не мог перевести взгляд без вспышки боли и посему часами сидел неподвижно, взор устремив в одну точку. В те дни он не мог ни писать, ни читать, ни говорить, а потому вёл внутренний диалог с самим собой. Часть его желала остановиться и дать покой и без того потяжелевшей в сотни раз голове, другая же нашёптывала всё новые и новые причины для беспокойств.       Глотком свежего воздуха для Юнги было лишь общение с Чонги. Юнги поражался братскому оптимизму и терпению. Удивлялся тому, как в минуты неописуемых болей и состояния, близкому к истерическому, Чонги старался быть рядом и всячески поддерживать его. Старший принц мог подолгу сидеть рядом с младшим, держа его за руку и рассказывая для Юнги что-то совершенно невразумительное с такой непринуждённой улыбкой, что, казалось, боль ненадолго стихала. Чонги стал для брата личным символом покоя и исцеления, потому как будто бы забирал с собой боль и прятал где-то глубоко в себе, чтобы даже напоминание о ней не травило душу. И Юнги был очень, очень благодарен.       Так, будто во сне, прошло три года.

***

      Юнги исполнилось шестнадцать. Он возмужал, немного вырос и набрался сил. Теперь юноша тренировался с Вонги на равных и не пасовал перед трудностями. Победа не была для него величайшим триумфом, но и поражение стало не более чем проигрышем в шахматной партии. Юнги обрёл чувство собственного достоинства и не оборачивался более на каждый недоброжелательный шепот. Он знал, что помимо завистников, за его спиной всегда будет опора в лицах Чонги и Хосока.       Писем от последнего Юнги ждал всё с тем же нетерпением, читал их, отвечал, а после перечитывал старые по сотне раз. Несказанное удовольствие доставляло ему сравнивать самые первые безграмотные каракули с всё таким же неровными, но грамотно написанными письмами. Приятно было читать, как Хосок осваивался в стенах пансиона, как рвался к тому, кем он стал сейчас. Кто бы мог подумать, что безродный мальчишка, по счастливой случайности оказавшийся три с половиной года тому назад в том же месте что и младший наследный принц, теперь будет одним из лучших учеников военного пансиона, претендующим на место в королевской гвардии. Удивительно, как то, что звучало, как несбыточная мечта, стало правдой.       Безусловно, за перечиткой писем принца часто заставала тоска. Ни одно описание прогулки по апельсиновому саду не давало и не могло дать Юнги живую картину перед глазами. Никакие разговорные простецкие формулировки не могли заменить собой живое общение. Ни одни дифирамбы в его сторону не были даже близки к реальным чувствам. Принц ловил себя на мысли, что помнит лицо Хосока, его взгляд, его улыбку, его голос и тёплые руки, но всё это — сугубо детское, мальчишеское. Хотелось увидеть его вновь, посмотреть в глаза, узнать, остался ли в них всё тот же мечтательный отблеск. Хотелось взять его руку в свою, прощупать, осталась ли кисть всё той же по-женски тонкой, но жёсткой. Хотелось прижаться к груди и услышать всё то же неуёмное биение сердца. От одних мыслей об этом, юноша сходил с ума и был не в силах объяснить то, что с ним происходило.       Потому в первые секунды после прочтения очередного письма, Юнги ненадолго замер, размышляя, не сон ли ему снится. Хосок написал: «Ваше величество, я просто поражён поступившей нам новостью! Мы, будущие выпускники, были торжественно приглашены на королевский бал в честь долгой службы пансиона на благо Отечества. У меня нет слов, чтобы описать, как я счастлив, и как полнится надеждой на скорую встречу с вами моё сердце. Поверить сложно, будто мне всё это чудится! Последние три недели усиленно тренируем бальные танцы и, кажется мне сие до жути интересным…» — писал Хосок в явном восторге. Юнги был крайне удивлён, а посему перечитал письмо ещё несколько раз. Перспектива встретиться радовала его, но казалась идеей из рода вымысла. А ведь только узнав о подготовке к балу, не будучи оповещённым о событии, коему он посвящён, Юнги высказывался об этой затее критически:       — В наше неспокойное время плясать и развлекаться… Что за вздор! Сотни людей умирают на чужой стороне который год, а мы пируем, — говорил он за партией в шахматы с Чонги.       — Ты слишком часто думаешь о других, — качал головой брат, улыбаясь уголками губ. — Подумай, кто тебе все те люди?       — Подумать? — Юнги изогнул бровь. — Мне казалось, это очевидно. Эти люди — наша ответственность, мы управляем ими, но поступаем до жути лицемерно, распоряжаясь их жизнями… Это танцы на костях, тебе так не кажется?       — Отнюдь, — ответил Чонги, и улыбка с его лица исчезла. — Ты верно подметил, что мы распоряжаемся их жизнями, но ты не видишь в своих словах сути. Чем, в сущности, для нас крестьянин отличается от раба? Заметь, я говорю конкретно о нас с тобой, а не взаимоотношениях между сословиями общества. Ну так?       — Ничем, — кивнул Юнги, помрачнев.       — Ничем, — повторил Чонги. — Для нас с тобой сейчас существует лишь один человек, которого нам стоит слушать и бояться — это наш папенька, король. Так что нам с тобой, что какой-то крестьянин умрёт на войне? Нам — ничего, поскольку у нас ещё тысячи живых, работоспособных крестьян, от которых есть прок, а от его праха потеряем ли мы что-то, приобретём ли? Нет, совершенно нет. Об этом крестьянине погорюет его семья, а после продолжат жить, как жили раньше. А чего нам горевать над его прахом, ежели мы даже не знаем его имени?       — Ты тоже тот ещё дьявол, Чонги, — вздохнул Юнги хмуро.       — А разве я не прав?       — Не прав, братец.       — В чём же?       — Да, ничего не случится от смерти одного крестьянина, но ты как-то простовато забываешь, что этот крестьянин марширует в строю точно таких же. И вот уж в чём я уверен, так в том, что из их войска в десятки, сотни человек, выживут далеко не многие. И уж третий год мы бросаем людей в эту бойню, как в адский котёл, и ждём чуда. А праха всё больше и больше… Сколько раз уж менялся призывной возраст, он всё меньше и меньше! Подумай, Чонги, сколько людей мы уже швырнули в огонь? Сколько казны истрачено за эти годы?!       — Не думаешь ли ты, что всё будет так сладко, ежели мы одержим победу и вернёмся?       — Нет, я не питаю иллюзий на этот счёт, — твёрдо заявил Юнги. — Мы сами бросились в этот водоворот, а вырвемся мы из него или нет, я уже не знаю. Я надеюсь, что победа будет на нашей стороне, но что будет после? Долгий, кропотливый, трудозатратный процесс восстановления, который в народе воспримет далеко не каждый. Что сделает крестьянин, когда вернётся, а семья его живёт впроголодь? Что сделает, если урожай будет беден? Он лишь утвердится в несправедливости нынешней власти и, поверь мне, грохнет восстание, потому что таких, как этот крестьянин, будет не один, не два и даже не десять… Сотни! Тысячи! И тогда нам несдобровать.       — Тебя так поразило то шутовское выступление лорда Пака? Почему ты вдруг поверил в этот вздор, Юнги?       — Это не вздор!..       — Хорошо, а если я скажу, что уловил мысль, что ты хотел передать. Ты не исключаешь возможность революции?       — Абсолютно не исключаю.       — В твою пользу, я прав?       — Да, — буркнул Юнги коротко и угрюмо.       — Но в чем тогда отличие сейчас? Ты ведь тоже воспринимаешь людей сугубо как ресурс. Ресурс для достижения цели, если быть до конца откровенным. В чём твоё отличие? В пламенной речи? В криках о свободе? О средствах, отведённых на вооружение? Никого не напоминает тебе это?       Юнги почувствовал себя неловко, будто его только что освистали на глазах толпы.       — Хватит загадывать, Юнги. Вот о чём я тебе толкую. Хватит разглагольствовать о чужих судьбах. Ты сам — вот что превыше всего должно быть у тебя. Потому что сейчас, в нашем положении, мы можем лишь сидеть здесь и болтать за игрой в шахматы, попивая кофий, а если мы с тобой научимся владеть ситуацией, то сможем не только глаголом жечь сердца и изводить свою несчастную душу, но и действительно сделать что-то существенное для твоего драгоценного народа.       Юнги подумал с минуту и настороженно взглянул на брата.       — Ты что-то замышляешь?       — Безусловно. Однако, увы, мне не стоит распространяться на этот счёт. Даже с тобой.       — Твоя активность всерьёз пугает меня.       — Что уж поделать, стараюсь соответствовать тому, о чём я говорю. — Чонги снова улыбнулся и непринуждённо продолжил: — Будь я столь же отзывчив, что и ты, то точно бы давно покончил с жизнью.       — С чего вдруг?       — Разве не ясно? Ах, прости, тебе же никогда не могло прийти это в голову… — без злобы на брата сказал Чонги. — Я обуза для королевской семьи, разве не так? Черноглазый, болезненный, слабый… Однако, пока живой.       — Прошу, никаких «пока»!       — Не дождёшься, братец! Мой план ещё не исполнен.       Юнги замолчал, а Чонги, лучезарно улыбаясь, передвинул фигуру и объявил:       — Мат, братец.       Младший принц обречённо взглянул на клетчатую доску и с досадой вздохнул.

***

      Подготовка к балу утром была особенно напряжённой. На кухне кипела работа, мелкая прислуга сновала туда-сюда в истеричных поисках скатертей, юные незамужние девушки при дворе прихорашивались, расценивая сей бал как возможность найти себе потенциального супруга. Атмосфера была столь разреженная, что казалось, будто сие празднество должно быть самым пышным и важным за последние годы. (С чем Юнги мог отчасти согласиться, ведь балы не проводились с самого возвращения королевской семьи из долины Ёрым. Причины крылись в зашоренности его богобоязненной матушки, безразличной к подобного рода развлечениям, и в отце, который, при желании выпить, не нуждался в компании особ из высшего света.)       Король вёл себя странно даже по меркам Юнги: он был всё так же скрытен, однако, сегодня как-то особенно дотошен и брюзглив в своей отстранённости. Единственным лицом, кому он доверял поручения, был ненавистный Юнги советничек. Он скакал вокруг монарха, как ягнёнок, и всё время блеял на ухо сказки о верности решения «воистину великого монарха». Иногда он театрально вздыхал и качал головой, как делают обычно в знак сочувствия. Вот только Юнги было не понятно, чем обусловлено сие поведение.       Вечерело, и теперь уже Юнги одолело волнение. Облачившись во фрак, юноша около получаса напротив зеркала и вглядывался в отражение. Чонги был прав: он действительно возмужал, но в сущности несильно изменился. Хосок безусловно узнает его внешне, может, немного удивится, какими длинными стали волосы его принца за эти годы, — но узнает ли внутренне? Остался ли Юнги тем, кого Хосок знал прежде, схож ли Юнги со своим мимолётным образом из тонн их писем? А Хосок? Схож ли он с тем, кого он знал?       В дверь деликатно постучали. Юнги разрешил войти. Это был Чонги. Он выглядел как никогда свежо и бодро, словно вдохновение праздника овладело даже им.       — Родители просят пройти в залу, — сказал он, легко улыбаясь.       Юнги лишь кивнул.       — Тебя что-то тревожит?       — Совсем немного… Забудь, это не столь важно. Пойдём же!       Юнги прошёл в зал и встал подле Чонги. На несколько секунд время будто замерло, лишь дрожали огоньки на фитилях свечей. Музыканты крепче прижали скрипки и альты. Дирижёр нравоучительно постучал указкой по партитуре. Атмосфера царила таинственная, но предвещала что-то воистину торжественное.       Прислуга открыла парадные двери и юный принц с шумом втянул воздух. Заиграла музыка, и под стук каблуков мужских и женских туфель, кружась в танце, гости начали своё шествие. Открывал его старый мужчина неприятной наружности в натянутом на брюхо парадном мундире. Губы его искривились в улыбку, а щёки раскраснелись, словно спьяну. За руку он вёл неказистую долговязую девушку в парчовом платье.       «Верно, его дочь, » — подумал Юнги про себя и на мгновенье бросил взгляд в сторону брата. Чонги просиял, но не как их отец — свысока, будто наблюдая за букашками, а радостно, почти влюблённо.       Следом за бригадным генералом с дочерью шагала следующая пара: на сей раз высокий широкоплечий юноша с глупым на вид лицом, но сознанием в отблеске глаз, под руку вёл тучную дочь кого-то из придворных. Сразу за ними, с гордо поднятой головой, шёл самый долгожданный для Юнги гость.       В Хосоке было не признать того раба в грязной рубахе. Он распрямился, оправился, с достоинством являл себя миру. С необычайным артистизмом он шагал в такт музыке, широко улыбаясь и с детским восхищением оглядывая внутренние убранства. Глядя на него, думалось: «Вот, истинный дворянин!» И то было бы верно, ведь придуманный ему образ Хосок хранил с достоинством. Юноша был коротко стрижен и умыт, спину держал струной, и парадный мундир на окрепших плечах сидел бесподобно. В сердце Юнги проснулась гордость.       Рукой, затянутой в изящную белую перчатку, Хосок придерживал ладонь своей спутницы. Хрупкая девушка в персиковом платье нежно улыбалась ему, но у Юнги отчего-то это не вызвало радости. Даже напротив: мимолётная улыбка раздосадовала его.       Меж тем шествие продолжалось. Колонна, подходя к лестнице, клином разбилась на новые. Музыка стала громче и бодрее, шаг ритмичнее, стройнее. Толпа растеклась по квадрату, разлучив первые пары, затем снова сгрудилась, но уже в другом порядке. Девушки ступали осторожно, словно скользили по воде, но при том невесомо, почти воздушно. Шуршали пышные платья, румянились щёки, улыбки расцветали на их нежных лицах. На каждого своего кавалера они производили особенное впечатление, пуская в ход всё природное очарование. И кадеты с трепетом оглядывались юным дамам вслед.       Музыка достигла высшей точки и стала стихать. Пары торопливо разбежались по местам и с почтением склонили головы. Распахнулись двери и явились будущие супруги.       Офелия шла застенчиво, неспешно, боясь заглянуть кому-либо в глаза. (Казалось, лишь Сокджин, что тенью следовал за ней, сохранял её в духовном равновесии.) От непривычных одежд, заплетённых в тяжёлую косу волос, еле знакомых обычаев она зарделась. Однако девушка была прекрасна в своём отчаянии.       Когда Офелия протянула кисть будущему супружнику, тот похабно смял ладонь в своей руке и так же пошло притянул её к себе. Юнги стало мерзко. Он не нарочно уронил взгляд на Сокджина, но тот лишь смиренно наблюдал за всем действом, будто умелый автор, собирающий впечатления для нового очерка.       Музыка заиграла с новой силой, буквально вспыхнула в сложившемся безмолвии. Пары пустились в пляс, собираясь вкруг Офелии и Вонги, как круги на воде. Поднялся шорох, стук каблуков стал чаще, уж отбивая ритм молодых сердец. С быстротой мелодии ускорялись и гости, кружась как волчки, перехватывая кисти друг друга, разделяя радостный момент звонким смехом и восторженными ахами.       Юнги бы хотел оказаться там, внизу, но к своему сожалению мог лишь наблюдать, как его преданный друг весело улыбается новой спутнице.       Они встретились взглядами лишь единожды: это было так мимолётно и невинно, что вряд ли кто-то кроме них двоих заметил это. Хосок, закружив хохочущую от радости девушку, поднял взгляд карих глаз на балкон, где стоял Его Величество. Сердце Юнги сжалось, дыхание спёрло, проснулось ясное понимание: они действительно здесь и взаправду увиделись снова. Как только мгновение кончилось, душа наполнилась колючим холодом и тоской.       По завершению танца гости и хозяева бала отблагодарили себя овациями. Юнги же не примкнул к общей радости, а сразу сорвался с места, подзывая одну из своих служанок. Зельда — таким именем нарёк её Юнги — послушно отошла в сторону и выслушала просьбу.       — Исполница, — твёрдо сказала она и немедленно исчезла прочь.       Тем временем, уже отчего-то хмельной, к королю поднялся бригадный генерал, улыбаясь так, будто встретил давнего знакомого. Позади него ступали двое мальчишек: Хосок и высокий юноша, что в самом начале ступал вслед за Бансоком. Вид у обоих был взволнованный, но в некоторой мере и предвкушающий нечто приятное.       — Ваше величество, ну что за чудный день для встречи с вами! От себя лично и от лица всех воспитанников сердечно благодарю за сей чудный приём! — стал напевать дифирамбы Бансок, неустанно кланяясь и щуря глазки, точь-в-точь как королевский советничек.       — Не стоит благодарностей, — с показным благородством ответил король. — Это мне интересно увидеть надежду нашего Отечества. Не представите ли юношей?       — Безусловно, безусловно! — залепетал бригадный генерал, пританцовывая на месте. Подтолкнув кадетов вперёд, он по-отцовски обнял их за плечи и с гордостью принялся рассказывать: — Наши лучшие воспитанники: Ким Намджун и Чон Хосок. Не обделены умом, мастерски владеют оружием, верой и правдой готовы служить короне и Отечеству. Я уверен, их способности и навыки сделают их отличной кандидатурой в королевскую гвардию!       Однако король слушал без интереса. Взгляд его блеснул лишь на словах, где перечисляли способности мальчишек. Будто просчитывая что-то в голове, он довольно улыбнулся и кивнул сам себе. Затем, дождавшись конца разглагольствований, он подцепил длинным пальцем рукав генерала и лукаво произнёс:       — Всё же пусть юноши потешатся, есть у меня один разговор.       Вдруг взгляд его резко переметнулся на Юнги, что в это время с любопытством слушал их незамысловатую беседу. Будучи пойманным, принц немедля выпрямился, поджал губы и стал немедленно выискивать в толпе Чонги. Тот расхаживал по зале, задрав нос и хитро улыбаясь. Проходя мимо компании девушек, среди которых была и дочь Бансока, он приветливо им улыбнулся и качнул головой. У Юнги возникли подозрения, но выведать обо всём следовало бы сиеминутно, но время поджимало и повода было сразу два.       В конце концов Юнги огляделся по сторонам, ища на себе чьи-либо взгляды, и, не найдя их, с непроницаемым видом последовал за отцом. Чонги подождёт: быть может, и нет ничего в его поведении подозрительно. В недолгие моменты, не омрачённые болезнями, ему присущи были душевный подъём и ясность мысли.       Вдруг дорогу принцу преградила высокая фигура бератера, появившаяся словно из воздуха.       — Куда торопитесь, ваше высочество? — учтиво спросил Сокджин, хотя от одного лишь взгляда веяло холодом.       Юнги чуть стушевался, мельком заглянув Сокджину за спину. Сокджин бесстрастно посмотрел через плечо и даже чуть склонился над принцем.       — Думается мне, это дело не для ваших ушей, — нравоучительно сказал Сокджин: звучало это больше как приказ, нежели возникшая мысль.       Юнги подозрительно сощурил глаза: неужто Сокджин всё ещё в обиде? Годы тянулись, а он в душе всё хранил, да чтоб сейчас так подло преградить путь своему обидчику.       — Что вам нужно? — спросил Юнги, подёрнув бровью. — Какова причина вашего интереса?       — Прошу меня извинить, но никак не могу вам ответить. Знаю лишь, что король не жалует, когда в дела государственные нос суют пылкие сорванцы. — Сокджин усмехнулся уголком губ. — А причина вашего интереса какова? — в глазах бератера мелькнула искра, как если бы вопрос его относился не только к нынешнему делу.       — Какое совпадение: я тоже не могу ответить! — рассмеялся Юнги. Он отступит: Сокджин, подобно императрице, умеет манипулировать. — Всего-то юношеский интерес. Приношу свои извинения, ежели был груб.       — Не стоит, ваше высочество.       — Что ж, прошу прощения.       Принц быстро откланялся и, развернувшись на пятках, пошёл прочь. Тело его пробила дрожь, как если бы его облили ледяным ушатом. До сего дня преграждали ему путь лишь мелкие неудачи и гнусные выходки старшего братца, но с нынешнего дня, как поглядеть, в игру вступает вездесущий Сокджин. Его вклад принесёт куда больше проблем, решение которых займёт не минуты, не часы, а, может, годы. Его не получится устранить каким бы то ни было способом: он приближён к императорской семье, и что ещё хуже — ныне повязан и с Юнги. Он порядочен и честен, но не везде и не до конца. Вполне вероятно, что, ежели ему подумается, что ситуация выходит из-под контроля, он может выложить на стол все карты, лишь открыв одно письмо из переписки Хосока и Юнги.       Юнги с балкона окинул взглядом зал: Чонги всё вился вокруг дочери Бансока, нежно улыбаясь и коротко касаясь рукой кончиков тонких девичьих пальцев. Юнги ахнул от удивления. Непривычно было видеть брата таким; казалось, будто он что-то замышляет.       «Думается мне, это дело не для ваших ушей», — пронесся в мыслях голос Сокджина. Юнги злобно шикнул и ушёл прочь.       Ночью королевский сад становился до боли тоскливым. Посиневшие в темноте деревья угрюмо склонялись над землей, шелестя листвой, будто неутешные скорбящие над могилой почившего. Меж них скользил холодный ветер, печально подвывая, и тем пробирая до костей. Не лучший час для встречи, но иной возможности не было.       Прикрывая огонёк свечи от порывов ветра, Юнги шёл по тропинке, вытягивая шею, чтобы разглядеть своего ночного спутника. Хосок, как и положено солдату, пришёл вовремя и ожидал принца под старым раскидистым дубом. Принц не сдержал улыбки и побежал навстречу. Хосок обернулся на звук и расправил плечи, тепло улыбаясь.       Юнги остановился в одном шаге от Хосока с любопытством разглядывая каждую пуговку на парадном мундире, каждую складочку на одежде, каждую прядь коротко стриженных волос. Изо всех сил он старался запечатлеть в памяти знакомые, но до боли изменившиеся черты лица.       Хосок же не отрывал взгляда от лица принца: он смотрел с нескончаемым обожанием и даже гордостью, отчего сердце Юнги замирало.       — Зельда донесла моё поручение, — сказал принц, чтоб хоть как-то прервать воцарившееся молчание.       — Да, — ответил Хосок, не отрывая глаз. — Я так счастлив.       — Я тоже, — сорвалось с уст Юнги. — Но нам стоит поторопиться: наше долгое отсутствие кто-нибудь может заметить.       — К чему же спешка? — с досадой спросил Хосок. — Нам с вами и без того всё не обсудить… Вы же по делу позвали меня, верно? — отчего-то эти слова прозвучали ещё более тоскливо, и сердце Юнги защемило.       — Хотелось бы, но мне нечего тебе сказать. До этого все мысли я излагал в письмах, и было так легко… А сейчас я будто позабыл все слова, — голос Юнги нелепо дрогнул. Подумав с секунду, он сказал: — Быть честным, я всего лишь хотел увидеть тебя. Вот так, вблизи.       — Я тоже, — с облегчением ответил Хосок, и между ними вновь воцарилась тишина. Подул ветер и свеча Юнги, неосмотрительно отведённая в сторону, потухла.       Хосок с шумом втянул воздух и как-то даже ссутулился.       — Спасибо вам, — сказал он тихо и в какой-то мере печально. — О такой жизни я не мог и мечтать.       — Не хочу этого слышать, — покачал головой принц и взгляд его стал суровее. — Я лишь направил тебя, а остальное ты сделал сам. Или хочешь сказать, что бригадный генерал преувеличил твои способности? Что за вздор!       — Иногда я действительно думаю так, ваше величество. Мне думается, что я не на своём месте, но каждый раз, как только эти мысли омрачают голову, я вспоминаю о вашей ко мне милости и искренней тревоге, и они отступают.       Снова воцарилось молчание. В друг друге они не находили понимания, как ни старались. Юнги отвел взгляд в сторону, задумавшись, а затем продолжил строго:       — В чём-то твои рассуждения верны. Ныне ты не на своём месте. — Вдруг он небрежно схватил Хосока за плечи и острым как нож взглядом уперся в его лицо. — Твоё место подле меня.       — Ваше…       — Полноте, между нами — просто Юнги.       Последние слова будто эхом отдались у Хосока в голове, напомнив о былых временах. Он так отчаянно трудился в доказательство, что не никчемен, что все старания, вложенные в него, не зря, что позабыл о том, кто он есть. И речи не шло о его истинном положении в обществе: он позабыл, когда не играл роль, позабыл, как просто мыслил пару лет назад.       Не задумываясь о последствиях, он заключил белоснежное лицо принца в своих ладонях и, коротко и виновато заглянув ему в глаза, прильнул устами к устам.       Прикосновение продлилось не дольше секунды, но в сердцах обоих юношей будто что-то вспыхнуло. Наступило долгожданное облегчение. Казалось, что то, что сию минуту произошло, было единственно правильным и возможным.       Хосок отступил на шаг, но не осмелился отдернуть рук. Юный принц ещё держал веки сомкнутыми, нежась от ощущения тёплых ладоней на своих щеках. Не было ни страха, ни напряжения, ни гнева — только безграничная любовь.       Юнги медленно открыл глаза.       — Значит, мои чувства взаимны, — с улыбкой сказал он. Хосок глядел испуганно и слегка смущенно, но при сем виде и сам растянул губы в широкой улыбке.       Они крепко обнялись. Сквозь парадный мундир Юнги слышал, как колотится в груди Хосока сердце.       — Никто не должен знать об этом, — прозвучало над головой совсем тихо.       — Ещё одна наша тайна, — добавил Юнги.       Недалеко послышались подозрительные шорохи. Юнги настороженно отпрянул и вгляделся в темноту: Зельда зацепилась краем аккуратного платьица за ветку кустарника.       — Мне пора, — с долей разочарования в голосе проговорил Юнги и подбежал к девочке, чтобы помочь. Та приветливо улыбнулась и отряхнула подол платья. — Надеюсь, следующая наша встреча будет гораздо дольше.       — Я сделаю всё возможное, — отозвался Хосок.       — Не сомневаюсь, — с мягкой улыбкой сказал Юнги.       — Тогда… до следующей встречи?       — До следующей встречи.       На сей минуте они распрощались. Прежде чем вернуться тем же путём, Хосок ещё с несколько минут простоял, глядя принцу вслед. Он был до невозможности влюблён и ожидание следующей встречи казалось невыносимым.

***

      Спустя неделю страну потрясло известие.