Глава 7. Восстание.
6 ноября 2021 г., 13:19
С еле слышным скрипом открылась дверь. В комнату вошла служанка и, оставив поднос со свежим кофием на низком столике, удалилась снова. Чонги взял одну из крохотных кружек, отпил немного, поморщившись, и прикусил пирожное, чтобы притупить горечь напитка. Внимательным взглядом юноша осмотрел клетчатую доску, где фигуры выстроились в замысловатую комбинацию. Наконец его осенило. Раскрыв глаза от радости, он схватился за фигурку ладьи и придвинул её на расстояние достаточное, чтобы объявить шах, но в то же время слишком малое, чтобы король мог её съесть.
— Шах, — сказал Чонги с лучезарной улыбкой.
Юнги скованно улыбнулся в ответ и взял со стола свою чашку. Спокойно отпив кофию, он уставился на доску. Лицо его не выражало ни единой эмоции.
— Ах, братец, скажи хоть что-нибудь! — пробурчал Чонги ласково. — Я так скучал по нашим беседам, а теперь ты так равнодушен ко мне!
— Ничуть, — сказал Юнги, снова поднимая голову на брата. — Я лишь в лёгкой задумчивости.
— Не-ет, Юнги, что-то точно изменилось в тебе с тех пор. Что-то беспокоит тебя, может? Если это был Вонги — клянусь, я сверну ему шею!
— Чонги, не говори ерунды, — всё так же бесцветно ответил Юнги и поднёс руку к одной из фигур, но остановился и снова положил ладонь к себе на колено.
Чонги выдохнул и обнял локти, будто от холода. Изогнув бровь, он посмотрел на брата с подозрением и в то же время виной в глазах.
— Так странно это, Юнги, — начал он, — что ты так быстро повзрослел. Ты ведь даже не первенец — на тебе в будущем уж точно не возлежит ответственность за целое государство. Тебе должно играть с теми десятками игрушек, что ныне лежат в комнате твоей без дела, а ты всё трудишься над чем-то, все старания вкладываешь в учёбу… Это же всё время, Юнги, а оно невосполнимо. Научиться чему-то ты всегда успеешь, а вот детство никогда не вернёшь.
— Ты немногим старше меня, Чонги, но говоришь так, будто прожил целую жизнь.
— Я просто знаю, о чём я говорю! Всё раннее детство я провёл в болезнях, и мне так жаль тех лет, проведённых в четырёх стенах! Мне потому и приятно было так с тобой играть, что ты давал мне сию сокровенную возможность — совсем чуточку побыть ребёнком. Но ты растёшь, и ныне стал совсем другим…
— Я люблю тебя, брат, но ты слишком беспечен, — на выдохе сказал Юнги. — Ты прав лишь в том, что я расту и меняюсь. Хотелось бы мне верить, что в твоих глазах я равен тебе. Я взрослею, и у меня появляются свои стремления и амбиции, но детские шалости мне никак не помогут в достижении моих целей. Понимаешь меня, Чонги?
— И что же это за стремления, братец?
Юнги помолчал с минуту, затем выразительно взглянул на брата и сказал:
— Как думаешь, Вонги будет достойным монархом?
Послышался стук в дверь. Чонги вздрогнул и пригласил стучавшего войти. В проёме стоял Сокджин. Вежливо поздоровавшись, он подошёл к Юнги и вручил ему толстый, едва ли не переполненный конверт писем. После он немедленно покинул комнату. Юнги сразу куда-то заспешил.
— Постой, а как же партия? — спросил Чонги.
— Мат, — объявил Юнги, стукнув ферзём по чёрной клетке. Он мгновенно запер короля Чонги.
— Чёрт! — выругался Чонги с по-азартному хмельной радостью. — Когда ты успел так научиться?
Юнги ничего не ответил. Подумав в сложившейся тишине с минуту, он взглянул на Чонги блёкло и изложил:
— Мне трудно представить человека более злобного, самовлюблённого и тщеславного, чем Вонги. Мне страшно даже представлять, что будет с нашим государством, ежели трон займёт он. И пусть отец даже не рассматривает меня, как короля, мне искренне хочется это изменить.
С этими словами юноша отправился в свои покои.
Вечерело. Юнги пропустил ужин, но на вечернюю службу объявился. Всё прошло как обычно, без всяких происшествий. Сразу после службы юноша пожелал родным добрейшей ночи и заперся в своих покоях. Сев за стол, он зажёг свечу и положил конверт перед собой. Принц уж было собирался приступить к чтению, но странное чувство, будто за ним кто-то с укором наблюдает, не покидала его. Юноша огляделся по сторонам, и глаз его цеплялся за многочисленные, абсолютно потерявшие смысл игрушки. В голове принца появилось твёрдое намерение избавиться от них.
В последний раз презрительно оглянув игрушечные личики, Юнги снова посмотрел на конверт и вскрыл его. Внутри лежало тридцать аккуратно сложенных пополам листов, где крупным, «пляшущим» почерком Хосок излагал свои мысли. Принц вытащил первое письмо и погрузился в подробности Хосоковой жизни. Описывалось в них всё легко и невнушительно, без прикрас, хотя, верно, они были были бы излишни. Так или иначе Юнги хватало и того, что Хосок был с ним во всём откровенен и писал так, как если бы говорил с ним сейчас. Минуты за чтением пролетали незаметно — принц и сам удивился, когда дошёл до последнего листа, и уж написанное на нём более всего в первую очередь заинтересовало, а во вторую — поразило до глубины души.
«Здраствуйте, Ваше Величество!
Получил ваше письмо о происходящем на землях её императорсково величества. Чуствую ваши эмоции и понимаю ход мысли, однако и мне хотелось бы высказаца.
Происходящее сейчас в том виде, что вы мне представили, я вижу не иначе как безумие и величайший обман. Человек как единица может размышлять совершенно непредсказуемо и иметь позицию, абсолютно противоположную позиции многих, однако если таковых единиц маса — слажености невидать. Это совершено очевидная мысль, а потому она не нуждается поеснениях. Каждый человек в той толпе имел цель и думаю, что у многих она даже была благородна — освободить нещасных рабов и измученых кристьян от гнёта их богатых хозяев. Но у некоторых единиц была и цель добраться до казённых денег и власти.
И чем же последние, дорвавшиеся до трибуны и верных слушателей, отличаюца от погрясших в корупции бюргермастеров и прочих управленцев? Их жестокость характерезуется лишь желанием подобраться ближе к кормушке и заслужить уважение народа.
Безусловно ни женщины, ни дети, ни старики невиновны в деяниях своих мужей, отцов и сыновей, но, как и всегда, за проступки сильнейших приходится расплачиваться слабым. Тот малый жест якобы милосердия, что немощные могут бежать — лишь гнусная издёвка и не более. Куда им бежать? К кому?
Мотивы её императорского величества, как и вам, мне неизвесны. Но ежели она сейчас оступица и примет решение слишком суровое — народного гнева не избежать. Простите за дерзость, но и вы, ваше величество, очень преуменьшаете значение простых людей, охваченых гневом ввиду безбожных издевательств, что производили над ними все эти годы. И пусть ныне это масштабы селений и города, но пример могут перенять и окресные земли, и всё пойдёт по цепочке… И хорошо будет, если сия череда восстаний обойдёт нас стороной.
Что же касается ваших слов о кровопролитии… Мне сложно об этом рассуждать. Мне жутко думать, что на родной стороне брат кинется на брата! Нужно искать компромиссы, решать конфликты мирно, и есть во мне слабая надежда, что сие возможно, однако лишь по желанию обеих противоборствующих сторон. Я знаю, о чём вы не написали, и полностью понимаю это, но я не могу ничего опровергнуть. Лишь скажу: ежели и случится в стране кровопролитие, то я пролью и свою кровь. Я сделаю это не из стремления наполнить кровавый чан, а за идею и за Вас.
Ваш преданый слуга,
Хосок»
Лунная ночь. Серебристый круг на небе светил как никогда ярко. Молочный туман стелился по земле, поросшей густой травой. Вокруг царило лишь безмолвие: ни один лист на деревьях не шелохнулся, ни одна птица не подавала голоса. Босыми ногами принц шёл меж накренившихся каменных надгробий, на коих высечены были чьи-то имена и даты. В руках юноша нёс душистую лилию, и не мог отвести взгляда от белых, будто мерцающих в темноте лепестков. На лице его играла слегка застенчивая улыбка. Вдруг тишину прервал странный шорох. Костлявый могильщик в чёрном плаще рыл яму для очередного покойника. Юнги из любопытства подкрался к нему и пришёл в ужас. Четыре тёмные могилы уходили в землю, из ровных стенок торчали корни растений, копошились черви и букашки. В ямах лежали обезображенные смертью люди. И что было страшнее всего — Юнги узнал их лица! Отец лежал ровно, сложив руки на груди; мать, будто спящая, покоилась подле. Чонги раскрыл глаза в смятении, будто был бесцеремонно брошен в собственную могилу. Вонги, губы растянув в неестественном положении, жутко скалился, держась окровавленной рукой за ткань залитого алым королевского одеяния. Юнги хотел закричать, но голос встал поперёк горла. Могильщик вырыл последнюю яму. Принц схватил его за плечо: — Для кого эта могила? — Как же? Для вас, ваше величество, — сказал могильщик, указывая пальцем в черноту. Юноша встал на самый край ямы и устремил взгляд вниз. В королевской мантии, с короной на голове, лежал он сам. Светлые волосы раскинулись по плечам его, голубые глаза освещала безликая луна. Белые руки, по локоть испачканные в крови, лежали на груди крестом. Вдруг могильщик толкнул принца локтем и тот упал в объятия мертвеца, лишь вскрикнув от страха. Шумно втянув воздух, Юнги проснулся. Он уснул над письмами прямо за столом. Помешкав с десяток секунд, юноша собрал бумаги в стопку и спрятал в укромном месте. Не раздеваясь, принц лёг на постель и прикрыл усталые веки, стараясь успокоиться после столь жуткого кошмара. Однако стоило ему погрузиться в темноту, как перед ним открывалась чернота могилы и влажный смрад бил в нос. Сердце стучало чаще, поперёк горла вставал горький ком… Уснуть казалось просто невозможным. Вдруг до чуткого слуха юноши стали доноситься невероятной красоты звуки. Кто-то устроился в зале и наигрывал мелодию на рояле. Юнги прислушался и стал постукивать в такт, вспоминая напев, что ложился на сию музыку. Это была до боли знакомая ему мелодия, прямиком из детства — колыбельная, что пела нянюшка, когда наступало время отходить ко сну. Поняв это, принц немедленно распахнул глаза и вскочил с постели. Ему стало любопытно, кто не спал в столь поздний час. Обыкновенно после обедни отец со всей своей свитой подпевал собирался именно в сим зале. Охмелевшие мужчины усаживались на стулья, расставленные вкруг стола, где служанки ставили поднос с кофием, и долго на повышенных тонах рассуждали о судьбе государства. Иногда они прерывались на абсолютно пространные рассуждения, и то было бы весомо, если бы беседы их имели суть. Под конец вечера пыл рассуждений утихал, и всё заканчивалось совместным прослушиванием музыки. Юнги украдкой проник в полутёмный зал и спрятался за спинкой одного из стульев, взор устремив на Офелию за роялем. На ней было домашнее платье без дюжины подъюбников, подшитое по краю тонким кружевом, что придавало образу играющей светлую простоту. Внешность девушки так же не выражала аристократического происхождения, источая более силу и неприступность, сколько нежность и изящество, что взращивают с самых ранних лет. Офелия была на голову выше Юнги и куда крупнее; у неё были отнюдь не женственные руки и широкие длинные пальцы, стан был крепок, слаженный будто из металла, а не из человеческой плоти. Осанка безупречна — идеально прямая спина, голова гордо поднята вверх. Лицо широкое, серьёзное, от природы совсем слегка смуглое; на нём особенно выделялись пронзительно-синие глаза. Соломенного цвета волосы всегда были строго заплетены и уложены. Вдруг Офелия прекратила играть. Оторвав руки от клавиш, она подняла голову и вгляделась в черноту. — Кто здесь? — наконец спросила она с лёгким акцентом. — Признавайтесь, иначе я закричу! — Не стоит, это всего лишь я, — ответил принц на иностранном языке. Девушка смутилась и настороженно отодвинулась от инструмента, сжимая в руках подол платья. — Кто вы? — Мин Юнги, — пояснил принц. — Младший наследный принц Мин Юнги. Офелия замолчала и сложила руки на коленях. Юнги вышел из темноты и присел на самый ближний к роялю стул. С минуту они просидели в необъяснимом молчании, пока наконец принц не решился его прервать. — Вы изумительно играете, Офелия. У вас невероятные способности в музыке. — Лишь отточенные навыки, — отрезала она. — Однако благодарю. — Что делаете вы здесь в столь поздний час? Девушка вздохнула: — Как странно, у меня назрел тот же вопрос к вам. Вы до смерти напугали меня! — Приношу свои извинения, я и не думал вас пугать. У меня были дурные сновидения, а когда я проснулся, то услышал, как вы играете тут эту чудную мелодию. Удостоите меня честью научиться у вас? — Прошу, хватит со мной фамильярничать! — разозлилась отчего-то девушка. — Я уже помолвлена с вашим братом! — Что? — Юнги не сдержал смешка. Офелия покраснела. — Я не допускал и такой мысли! Мне абсолютно неинтересен сей брак. Как, я думаю, и вам… Офелия опустила взгляд, нахмурившись. — Я не имею права высказываться на этот счёт, — с некоторой грустью в голосе сказала девушка и нацепила маску безразличия. — Но раз уж вам не интересен брак, ваши мотивы мне и вовсе непонятны. — Знаете, я крайне заинтересован в делах вашей родины в последнее время, по объективным причинам; мне хочется знать, что происходит ныне в стране, с которой мы планируем объединиться. — Чем же я могу помочь? — Разве вы не посвящены в дела на родной стороне? — спросил Юнги с напором, подозрительно глядя в глаза девушке. — Я всего лишь женщина, невеста вашего брата. Я боле не знаю слова «родина», ведь мой дом здесь. Даже то, что мы с вами говорим на моём родном языке — уже преступно для меня, как для будущей жены короля! — А не постыдно ли вам, как для будущей жены короля, подозрительно долгое время проводить с иностранным чиновником? — принц вошёл в кураж и говорил всё с большим напором. — К тому же общаться с ним на родном языке. Не готовите ли вы заговор? — Последняя фраза была излишней, Юнги добавил её лишь для дополнительного эффекта. Офелия явно забеспокоилась, юноша добился, чего хотел. — Откуда у вас такие сведения? — девушка расправила плечи, чтобы выразить свою непоколебимость, но Юнги заметил её страх. — Неужто негритята? — Вполне вероятно, — фыркнул Юнги с лёгкой улыбкой. Офелия отвернулась и тяжко вздохнула: Юнги больше не молвил о Сокджине, и девушка была спокойна. — Не знаю, что вам дадут сведения о моей стране, вы вряд ли сможете повлиять. — Отчего же? — Мой абшнитт, — так назывался участок на её родном языке, — ныне захвачен бунтовщиками. Под их властью все города, деревни и сёла, и ныне своим недовольством бунтовщики заражают окрестные земли. — Её императорское величество знает, — Юнги не задавал вопросы, он лишь наводил девушку на ответы. — Да, она обо всём знает. Не так давно она собрала всех бератеров, что ныне в стране, и состоялся совет. Насколько мне известно, решение так и не вынесено, поскольку… — Офелия замешкалась. — Планируются некоторые переговоры с правителями стран-союзников, для нейтрализации угрозы. — Мы считаемся страной-союзником. — Безусловно. Юнги откинулся на спинке стула, сложив руки на груди, и задумчиво потупил взгляд в пустоту. Затем он бегло глянул на девушку, пожелал ей приятных сновидений и ушёл. Для себя он выяснил достаточно.***
Впрочем, действия Юнги в скором времени повлекли за собой и не самые приятные последствия. Своими словами юноша явно задел девушку, от чего та сократила общение с бератером и всё чаще общалась с ним на неродном языке. Сокджин, благодаря своей проницательности, понял всё и оттого стал относиться к принцу с большей нетерпимостью и не стеснялся откровенно её показывать в презрительном выражении лица или резким выдёргиванием конверта писем прямо из рук юноши, без лишних слов. (Отныне он хранил обиду на принца, но в нём ещё оставалось порядочности, чтобы в отместку не рвать письма и доставлять их в срок.) Юнги же утвердился в мысли, что сношения племянницы императрицы и верного ей бератера куда ближе, чем ответственность, вызванная чувством долга. Возможно, здесь имела место быть даже влюблённость. О плотских их отношениях не шло и речи, ведь Офелия была крайне обязательна и не могла пренебречь своим долгом, как будущей супруги короля; хотя вполне вероятно, что страсть утихомиривала лишь её неприступность. Также имели место быть истинно платонические чувства, без всякой пошлости и разврата — наподобие симпатии, переросшей в нечто большее. Со стороны ли Офелии исходили первые предпосылки к сим сношениям, Сокджина ли, Юнги доподлинно было неизвестно, но эта информация открывала ему путь к манипуляциям. Конечно, он не был в восторге от такого способа добычи сведений, но другого пока не предвиделось. Сведения Офелии оказались правдивы: очень скоро королю доставили письмо, где её императорское величество просило о помощи в виде казённых средств и армии. Не раздумывая, король издал указ, принуждающий люд крестьянского населения от каждой семьи отправлять мужчину старше девятнадцати лет отроду. (Хосок не попадал по возрасту, однако Юнги всё равно оповестил его в своём письме.) В народе начались волнения, и, закономерно, появлялись люди, пользующиеся настроениями общества, но о сим позже. С абшнитта Офелии стали бежать люди: многие из них, по сведениям, бежали в столицу Блутхерршафта или на близкие к ней земли — главное, чтобы быть как можно дальше от бунтующих или близких к тому людей. Некоторые люди в дороге встречались с непреодолимыми трудностями: рабы, потеряв контроль хозяев, толпами поджидали кареты и кибитки у дорог, валились на них, трясли и переворачивали, швыряли камни в стёкла, выводили на «честный суд» пассажиров экипажей. Стоит ли говорить, что в них чаще всего сидели не их жестокие хозяева, а их жёны, дети и родители преклонного возраста. Некоторым жертвам «народного суда» удавалось сбежать, пускай и с тяжёлыми травмами, а кого-то убивали и тело проносили через весь город, для поднятия духа соотечественников. «Если верить слухам, то ныне в Блутхерршафте происходит полнейшее безумие. Мне сложно думать, что люди так легко забывают о своей природе и начинают вести себя хуже животных!» — писал Юнги Хосоку под впечатлением от чудовищных новостей. Он начинал бояться, что вскоре возраст призыва придётся сократить до ещё более малого, и тогда уж ему Хосока не вытащить никакими усилиями. Одним из эмигрантов стал некий лорд Пак, однако он, в сравнении с остальными «счастливцами», воочию наблюдавшими народное восстание, казался попросту безумным, если не откровенно глупым. Поначалу он кочевал по сёлам и деревням Ёрым, пламенными речами об опыте Блутхерршафта и некоторых окрестных стран, пытаясь продвигать в народе мысль о восстании и полном переформировании власти. С трибун он вещал о равенстве, правах, конституции, демократии… Но эти высокие слова не дошли до сельского населения, для которого острее стоял вопрос выживания, нежели смены власти. К тому же, со всех сторон вещали страшные истории о рабах, что во сне перерезали хозяевам глотки и варили их кишки в котлах от собственной неразумности. (Это безусловно настораживало зажиточных крестьян, и те, кто раньше пускал рабов спать в дом или хлев, теперь выгоняли их в непротопленную сырую баню или вовсе на улицу, опасаясь за собственную безопасность.) Местная власть тогда не обратила на речи лорда Пака должного внимания, ибо тот не нашёл популярности у народа, так что уже совсем скоро он покинул долину Ёрым. И чем ближе Пак был к городской местности, тем больше находил последователей своих идей и тем больше народ узнавал о его персоне. Выяснилось, что в самом деле родом лорд Пак был из Дынгбана, а его отец имел земли в окрестностях столицы. В юношестве женился на нынешней своей супруге, чей отец в своё время заключил брак с женщиной родом из Блутхерршафта и основал на тех землях семейное гнездо. Именно туда лорд Пак эмигрировал, а вернулся на родину уже с двенадцатилетним сыном, и ходила молва, что семья оппозиционера проживала в фамильном гнезде Пак. Позже эта информация дошла до власти, и сам король, под впечатлением от новостей соседей, приказал немедленно лишить лорда Пака титула и имущества, а позже принести к ногам живым. Вся королевская гвардия была направлена в фамильное гнездо, но, как оказалось, все домочадцы покинули его. Внутри платяных шкафов нашли лишь несколько женских платьев и детские шёлковые рубашки, на кухне в горшках — объедки от горячих блюд, приготовленных на скорую руку, ещё тёплые. О прислуге говорить не приходилось, и на то было две версии: либо лорд Пак настолько верил в теорию о равенстве и демократии, что считал наличие прислуги неприемлемым, либо род лорда настолько обеднел, что не мог себе этого позволить. Однако последнее ставилось под вопрос новыми и новыми речами, что народ рвал на цитаты и обговаривал между собой. В них лорд Пак клялся, что все сбережения хранит для оснащение будущей армии новейшим оружием и боеприпасами. Сия тема не могла остаться без обсуждения даже среди юных наследников: — Это лишь блеф, — безразлично дал оценку Чонги. — Он лишь барон, в его распоряжении никак не может быть таких огромных средств. Даже если на его сторону встанет полстраны, он не сможет удержать всех, ты просто представь эти расходы! Они умрут от голода, прежде чем дойдут до столицы! — Ты прав, но я не могу полностью с тобой согласиться, — ответил Юнги хмуро. — Ты сказал: «если на его сторону встанет полстраны…» Полстраны это очень много, не считаешь? Я сомневаюсь, что крестьянство не сможет прокормить эту ораву народа, учитывая, что именно оно составляет её большую часть. — Ошибаешься, братец, большую часть составляют именно горожане. В их распоряжении нет даже вил, чтобы гнать аристократов, что уж говорить о ружьях. Заявления Пака просто безумны! — Хорошо, тем не менее, мы не можем знать: горожан больше или крестьян, но сложившаяся ситуация не сойдёт на нет просто так. Всегда есть кульминация, и я боюсь, как бы ей не стать кровавой. — Недовольных не так много. Видел, как хладно приняли Пака в Ёрым? — Но недовольные, однако, нашлись. Значит, стоит что-то менять, если отец не хочет, чтобы в истории нашей страны появилось кровавое пятно. — Я не верю в возможность восстания, все эти оппозиционеры только и кричат, насмотревшись на пример Блутхерршафта. Но ситуация там ещё не завершена, так что вполне вероятно, что революционные настроения будут задушены. Что будет делать наша кричащая толпа? Бежать, как этот проклятый Пак? — Ты считаешь его трусом? — Юнги с любопытством взглянул на брата. — Как же иначе? Если ему так мила идея революции, почему же он не примкнул к восставшим там? Почему его ярый патриотизм проснулся лишь в тот час, когда его богатству стала грозить опасность? — Сейчас его лишили любого богатства, так что я не вижу смысла кричать и провоцировать власти здесь. — Провокация отлично привлекает внимание, — покачал головой Чонги. — Лорд Пак глуп и тщеславен, но ему важно внимание толпы. Он думает, что если его голубая мечта воплотится в жизнь, и он свергнет нынешнего короля, то долго место пустовать не будет. Кто же тогда займёт его по заветам священной демократии? Кто-то из угнетающих волю крестьян и рабов? Нет. Может быть, зажиточный горожанин? Нет. А вот харизматичный лидер, что всё это время вёл их к победе и так добросердечно хранил все сбережения ради их общей цели — безусловно, да. И тогда в его руках окажется власть и казённые деньги. Но он слишком глуп, так что этому не бывать. — Бывать тому или нет, мы точно знать не можем. Ножей и вил может быть достаточно в схватке, чтобы устроить жуткую резню, и тут не будет играть роли профессионализм солдат и бунтующей толпы, как показывает нам опыт. Я повторюсь: недовольные появились, значит должны следовать изменения. — Что же по-твоему должен сделать наш отец? Я вот не вижу ничего, что помогло бы в нынешней ситуации. — Возможно, стоит создать некоторый орган власти, чтобы он заведовал делами тех, кто правами ныне обделён. — И чем же обделены горожане? Они могут работать, покупать и продавать, им доступна еда, вода и кров. В чём их дальнейшие требования? Они захотят жить во дворце? — Стоило бы послушать их требования, прежде чем так обсуждать. Они требуют ровно то, за что выступает их нынешний лидер: за конституцию, равные права для всех и демократию. Эти идеи кажутся мне вполне адекватны. — Вот только при этих идеях мы с тобой не должны существовать. Мы наследники от самого рождения, к одному из нас непременно перейдёт престол, поскольку наш отец до того был королём. Они же хотят для себя выбор, кого посадить, но насколько правильно его сделает кучка вчерашних простолюдинов? — А насколько верно поступает ныне наш отец? — почти возмутился Юнги. — Он лишь праздно тратит казну на собственные увлечения, а сейчас отсылает её на распоряжение другой державе! О браке с Офелией уже есть уговор с императрицей, а значит следующим королём станет Вонги! Где гарантии, что он образумится и поймёт, что должен служить на благо людям? — Полноте, братец… — вздохнул Чонги устало. — Раз ты так выступаешь за выбор, то взгляни на то, что происходит на самом деле. — Не стоит считать меня наивным глупцом, Чонги. Я думал, что ты обо мне лучшего мнения. Я вижу, что в тех местах, где доселе правили несправедливые чиновники, ныне правят народные жулики, прошлых казнившие. Но я не могу настолько отчаяться в людях, чтобы верить в ту мысль, будто все они глупцы и ни один не увидит правды. Есть и у нас на земле люди честные, люди достойные, люди правые, и я верю, что таких найду. Чонги помолчал с минуту. — Что же ты, собираешься поднять народ против родного брата? — Может и да, но сейчас слишком рано об этом размышлять. Как упоминалось ранее, Юнги действительно позаботился о судьбе негритят. Конечно, они не могли похвастаться наилучшими условиями проживания, но те были куда лучше, чем у многих слуг. Всем скопом дети жили в крепостных пристройках, что около сотни лет назад использовались как тюремные камеры. Сейчас они пустовали без дела, а потому Юнги приказал перестроить их под нужды детей. Внутри выложили пол из простого камня, построили печи, с окон спилили решётки и через них пропустили трубы, чтобы помещение не заполнялось дымом при прогревании печи. Подвесные койки сменили на кровати. Однако внешний вид всё ещё был непригляден, хранил в себе жуткую атмосферу тех времён, когда тут страдали и умирали люди. Тогда Юнги приложил все возможные усилия, чтобы дети могли отвлечься от данного окружения. Он отдал им все свои игрушки, раз в неделю вечером приносил лёгкие книги, и пусть не каждый мог понять, что в них было написано, внимание детей привлекали красочные иллюстрации. Также Юнги дал детям имена и, признаться, запомнить их всех принцу было настолько же сложно, насколько и негритятам, доселе существовавшим как единое целое, без отдельных личностей. Закономерно, негритята полюбили Юнги, а посему выполняли свои поручения с большой охотой. В их обязанности входила передача приказов, записок и целых писем от принца разным личностям, а также некоторые бытовые моменты вроде уборки определённых помещений или ухода за скотом. После сложившегося ночного эксцесса, Офелия плавно перекочевала в другое крыло, объясняя это странными обстоятельствами вроде духоты, тесноты или иной внезапной напасти. Однако данные действия никак не изменили её привычку игры на рояле ночами. У Юнги возникло предположение, что за этой игрой скрывается нечто большее, чем убийство времени, украденного бессонницей. Одним вечером, после поздней игры в шахматы, Юнги попросил остаться на ночь в покоях Чонги, оправдывая это чрезмерной усталостью. К желанию юноши отнеслись неохотно, предлагая даже гостевую спальню, однако принц был непреклонен. Ему постелили на вытянутой тахте, но юноша и не собирался спать. Пока Чонги тихонько посапывал в постели, Юнги вслушивался в звуки, доносящиеся из коридора. Внезапно из-под двери просочился свет и послышались осторожные шаги. Когда последний косой лучик снова ускользнул в темноту, Юнги сбросил с себя одеяло, подбежал к двери и выглянул в щель. Офелия, всё в том же домашнем платье, направлялась в игровой зал, где так же присутствовал рояль, идентичный тому, что стоял в зале другого крыла. Спустя какие-то сущие минуты заиграла музыка. Прошло около пяти минут, но принц всё ещё глядел в коридор, ожидая подтверждения своей теории. И он его получил. Из черноты со свечой в руках появился Сокджин. И несмотря на поздний час, облачён он был не в ночную рубашку, а во вполне приемлемый домашний костюм. Он осторожно заглянул в зал, прежде чем войти, и, кажется, улыбнулся. Стоило ему скрыться, как принц пересёк коридор и прижался к дверному косяку, взгляд устремив на иноземцев. Офелия прекратила играть и убрала руки с клавиш. Сокджин, позабыв о всяком приличии, сел вплотную к девушке и поцеловал тыльную сторону её ладони. Офелии сделалось отчего-то печально. — Зачем вы просили меня прийти сегодня, ежели тот мальчишка что-то прознал? Не лучше ли обсудить это в более «закрытом» месте? — спросил Сокджин, пытаясь уловить взгляд глаз напротив, но Офелия всё отворачивалась. — Нет, всё так, как и должно быть, — сказала она твёрдо и сухо. — Я вас не узнаю сегодня, — промолвил Сокджин и отпустил чужую руку. — Мне не узнать вас с тех пор, как мы приехали сюда. Где же её высочество Офелия, которую я знал раньше? Офелия вздрогнула и прикусила губу от досады. — Каждый день я вспоминаю её. Добродушную, весёлую, необыкновенно умную девушку. Я думал, она будет со мной всегда, но теперь вы избегаете меня или молчите часами. А сейчас вы позвали меня, но для чего? Вы лишь молчите и отводите взгляд… Я вам безразличен? Офелия резко обернулась и взглядом пронзила мужчину насквозь. — Я позвала вас для того, чтобы признаться. Вы мне глубоко небезразличны! Я люблю вас всем сердцем, Сокджин! — выпалила она резко, будто оскорблённо. Сокджин на мгновенье застыл в изумлении, затем потянулся к девушке навстречу, но она вскочила с места и отбежала. — Нет! — воскликнула она. — Это непозволительно, грешно! Побойтесь Господа! Я уже невеста, чужая! — У меня не было дурных помыслов, Офелия! — вскочил и Сокджин. — Вы тоже мне небезразличны! — Нет, — всё вторила Офелия. — Я позвала вас лишь затем, чтобы прекратить это. Прошу, возвращайтесь в Блутхерршафт, и забудьте меня. — Нет, уж позвольте! — возмутился Сокджин. — Я здесь не по вашему поручению, а по поручению вашей тётушки. Да и куда мне ныне возвращаться? Первым же делом мне отсекут голову, и вы сами это прекрасно знаете! Повисла немая пауза. Мужчина снова попытался подступиться, но девушка обежала рояль. — Я противен вам? Вы не желаете больше меня видеть? — не унимался Сокджин. — Если это так, если ваше желание искренно, то я могу его исполнить, пусть даже оно будет стоить мне жизни. Я ваш покорный слуга, заложник своих чувств! Однако я знаю, что вы того, о чём говорите, в самом деле не желаете. Нет в моём сердце дурных помыслов, я нисколько не противлюсь вашего брака, не жду ответных чувств, не пытаюсь склонить к измене, — если будет нужно, я буду хранить свою любовь к вам всю жизнь в секрете, но только не смейте отталкивать меня. — Ах, неужели вы не понимаете? — всхлипнула Офелия, ударив по крышке рояля рукой. Опора упала, и крышка с грохотом захлопнулась. Внутри задребезжали струны, и по залу пронёсся низкий гул. — Для меня, для меня это тоже мучение! Я не хочу всю жизнь проживать от встречи к встрече, мучиться от запретной любви к вам и вам же доставлять страдания! Как вы не понимаете этого? Девушка закрыла лицо руками и заплакала. Сокджин тут же оказался подле неё и заключил в свои объятия. Офелия вцепилась в его шерстяной жилет и зарыдала ещё пуще. Мужчина бережно провёл пальцами по золотым кудрям и сказал тихо: — Не отталкивайте меня, я всё сохраню в тайне. Юнги, не услышав для себя ничего примечательного, вернулся в покои брата.***
Ранним зимним утром, когда солнце только-только показывало из-за горизонта румяный бок, когда колючий ночной холод только-только стал отступать, в Дынгбан прошли люди лорда Пака. В передних рядах маршировали вооружённые: бывшие военные, охотники и просто крепкие юноши, которым Пак на свои сбережения купил оружие. За ними шагали рабочие, недовольные заработком и продолжительностью рабочего дня, пьяницы, ждавшие себе казённых выплат по неизвестным причинам, несколько идейных вдохновителей, ярых поклонников лорда Пака, и наконец — простые юноши, не желающие отдавать жизни за чужую страну. Вся эта огромная толпа наполняла улицы, растекалась в переулках, словно кровь по жилам. Люди, одетые явно не по погоде, мёрзли и жутко стучали зубами, но продолжали путь. Они кричали, возмущались, прославляли лорда Пака, трясли лопатами и вилами, топорами и молотами, серпами и остро заточенными кухонными ножами. Мирным горожанам своим видом они внушали страх, женщины и дети прятались в домах, торговцы запирали двери, бросали лавки и скрывались в ближайших трактирах и церквях. За какие-то пятнадцать минут без особого сопротивления шествие прошло до первой площади. Лорд Пак взобрался на трибуну и, будучи довольным собой, прокричал: «Поглядите! Эти зажравшиеся свиньи у власти боятся нас! Вот увидите, мы войдём во дворец уже через час после наступления! Все за мной!» И толпа захлопала и заулюлюкала ему в ответ. Спустя тридцать минут весть дошла до короля, ровно во время завтрака. Отчего-то в тот день он позволил жене и детям поесть с ним, а посему Юнги видел, как мужчина резко подскочил с места, руки уперев в стол. Видел, как скривилось его лицо и вытаращились глаза от удивления. Видел, как затем упали брови к переносице и скрючился острый нос, вздулись ноздри, покраснели уши и щёки. — Где они? — рявкнул он через весь стол так, что доложивший ему обо всём паж дрогнул и побледнел. — У г-главной площади, ваше величество… — И не встретили сопротивления? Где комиссары? Почему гвардия бездействует? — О-она же расследует дело лорда Пака… — Кто приказал? Какой идиот? Юноша сглотнул. — В-вы, ваше величество… — Пошёл вон, смрадный пёс! И немедленно передай, чтобы все силы в городе были направлены на то, чтобы перерезать этих ублюдков. А лорда Пака привести ко мне живым! — Б-будет исполнено, — почти истерично-высоким голоском вымолвил паж и скрылся. Король рухнул на стул и стал напряжённо думать. Принцы переглянулись; казалось, даже Вонги боялся. Королевская гвардия и все войска, доселе подготовленные лишь для схватки с чужими бунтовщиками, теперь были вынуждены идти на своих. Козырьки зимних шапок натянув на лбы, а к плечу приложив штыки и ружья, фалангами солдаты двинулись мятежника навстречу. Первое столкновение произошло недалеко от главной площади, и ознаменовалось первыми выстрелами. Один из толпы бунтовщиков — по слухам, юноша, сын охотника, — выстрелил в одного из солдат и попал тому в плечо. Реакция с обратной стороны последовала незамедлительно: череда ответных выстрелов была оглушительна по своей силе. Слабовооружённые мятежники стали пригибаться и прятаться, кто-то побежал прочь. Доселе огромная чёрная толпа стала стремительно редеть, и ни одна вдохновенная речь не могла их остановить. — Трусы! Трусы! — кричали вслед убегающим свои же. Глупые и бесстрашные прорвались вперёд с серпами и топорами, за ними ломанулись остальные. Предводитель гвардии приказал отступать назад и стрелять по ногам. Пули врезались в землю и ворошили снег, вспыхивающий белыми фонтанами, рикошетили людям в ноги. Бунтовщики падали на землю, крича от боли, и по ним вперёд бежали их же товарищи. Началась давка - неиссякаемый человеческий поток кинулся на солдат с жутким воплем, над головами занося оружие. Тогда вступили вторые ряды солдат; начали обстрел по головам. Мятежники падали, так и не достигнув цели, окропляя белый снег горячей кровью. Гвардия отступала всё дальше, Пак безрассудно толкал своих людей навстречу гибели: руководить толпой в бою ему точно было не дано, а потому снег всё алел и алел. Наконец армейский генерал выкинул коронный трюк — выпустил «ежа». Пять рядов выстроились друг за другом и веерами вытянули штыки. Солдаты резко кинулись навстречу бунтующим, и тем отбегать было поздно. Кто-то находил в себе смелость и героизм чтобы кинуться на штык и ранить солдата в первом ряду, но после их трупы лишь бесцельно болтались, насквозь проткнутые лезвием. Кто-то бежал, расталкивая всех вокруг или, наоборот, бросаясь на них, словно в этом находя спасение, но тем обрекал на смерть не только себя, но и других. Стоял страшный вой, которого ни разу в своей жизни город не слыхал. Эта схватка стала лишь первым кровавым пятном на теле города. В ходе сражений на сторону людей Пака перекочевала из неблагополучных районов нищета. Шли отчаянные женщины, трактирщики, иностранцы, беспризорники, немощные старики. Они вооружились разбитыми бутылками, стаканами, затупившимися ножами для мяса и рыбы. Нищим нечего было терять, потому на солдат они кидались безжалостнее и злее — били их ножами, крошили кости, сопротивлялись даже на грани гибели. Именно они, по словам некоторых, нанесли многим солдатам ранения, несовместимые с жизнью. Они же громили на своём пути лавки, избивали и убивали торговцев, обворовывали их до нитки. Теперь ряды бунтовщиков составляли не только поборники морали и люди, выступающие за благородные цели, но и самые настоящие животные. Тем не менее, помощь их была незаменима. Воришки прихватывали с собой не только хлеб, мясо, рыбу, зерно, но и поленья, чугунную кухонную утварь и всё прочее, что летело в головы солдат и оглушало их. Вооружённые бунтующие тут же бросались в бой и бились не на жизнь, а насмерть. Однако спустя несколько часов сражений ряды бунтующих значительно сократились. Улицы были усеяны трупами их товарищей, а оставшиеся люди были слишком измотаны, чтобы бороться. Как стаю напуганных, продрогших крыс, бунтовщиков загнали на главную площадь, где окружили плотным непробиваемым кольцом, что с ритмом барабанной дроби сужалось и уплотнялось всё сильнее. — Сдавайтесь, вы окружены! — воскликнул генерал королевской гвардии. — Не простим! Не простим! — отозвалась толпа. — Король предложил вам милость! Вперёд! Десятки, десятки «ежей» двинулись на бунтующих. Спустя час этой невыносимой пытки, когда от тысяч людей остались считанные сотни, они сдались и выдали королевской гвардии лорда Пака — целого и почти невредимого. Лорда Пака судили на следующий день. О пощаде не шло и речи — король приказал казнить «Крысу» медленно, на той же площади, где он произнёс заветные слова о том, что до дворца бунтовщики доберутся всего через час. От тюремной камеры, в одних портках, продрогшего от холода лорда Пака вели по залитым кровью и усеянным обледеневшими трупами путям, на коих шли ожесточённые бои. Когда приговорённый пытался идти чуть быстрее — его секли шпицрутенами по голой спине. По словам свидетелей, к тому моменту, как Пака подвели к виселице, казнь казалась ему милостью. Прежде чем на лицо преступнику натянули мешок, дали ему молвить последнее слово, и в народе долго вторили: «Будет и на этой земле светлый час, пусть не при мне он наступит, и не моими руками будет сотворён, однако будет!» После его повесили, и посиневшее, закоченевшее, покрытое инеем тело не снимали со столба ещё неделю, в назидание остальным.***
Через месяц, когда события того дня уже казались Юнги дурным сном, он получил письма от Хосока следующего содержания: «Здравствуйте, Ваше Величество! Пожалуй, обойдусь сегодня без долгих прелюдий — не позволяет сила впечатления. Поступил ныне королевский указ: очистить город в течение трёх дней от трупов и серьёзно раненых. Руководство пансиона отправило нас, шестнадцать мальчишек, на уборку площади, и, скажу вам честно, со столькими мы и за неделю не управимся… Простите, дурно мне обо всём писать, ой, как дурно… Люди тяжёлые. Их нам, кадетам, не поднять вдвоём! Сегодня поднимали мужчин аж вшестером, укладывали на сани. Руки у мертвецов холодные, как лёд, тела твёрдые, словно из камня выточенные… Ох, и насмотрелся же я… Глаза эти пустые, словно стеклянные, так и глядят в душу, так и глядят! У меня их лица, снегом покрытые, пальцы, от мороза почерневшие, перед глазами так и стоят! Вот пишу, как перед собой всё это снова вижу! Видел я давеча: лежит на санях женщина, рядом, под боком, — младенец, в шерстяной платок укутанный, — оба лежат, будто спящие, разве что у мамочки по пробору, прям на лбу, струйка крови спеклась. Я не стал душу травить, отвернулся, потом погляжу — заскрипели уж по снегу сани, а за ними мальчонка бежит, да плачет. «Мамочка, просыпайся,» — говорит, — «Братец, просыпайся»… А я гляжу, и у меня сердце на части рвётся, кровью обливается! Когда уходил, так чуть сам волю слезам не дал, — всё от бессилия! Видел я и повешенного лорда Пака. Подумалось мне: «Странно, такой человек маленький, а столько поднял шуму». И так печально кончил… Ведь всё от самонадеянности, верно? Эх, да какая уж теперь разница… Не могу успокоиться всё, боюсь, кабы во сне ко мне мертвецы не пришли… Боюсь и правды жизненной. Подумалось мне лишь сейчас, что королевская гвардия в самом деле служит королю, а никак не народу… Тяжело оказалось это знать, непосильно тяжело… Однако я всё равно вам служить буду — верой и правдой, Ваше Величество! Вы лишь напишите мне поскорее, не знаю уж, как мне быть...Ваш преданный слуга,
Хосок»
Примечания:
я впервые писала какие-то баталии и, если честно, мне не очень нравится их качество, однако я признаю их необходимыми для сюжета.
следующая часть, по моим оценкам, будет короткая и, в сравнении с последними двумя, довольно лёгкая. все, кто пришли сюда за соупами могут начинать радоваться.
